Русский язык. Говорим и пишем правильно: культура письменной речи
На основную страницу Вопрос администратору Карта сайта
Русский язык. Говорим и пишем правильно: культура письменной речи
Поиск
"КОЛОКОЛ" РУССКИЙ ЯЗЫК СТИЛЬ ДОКУМЕНТА ЛИТЕРАТУРА УЧИТЕЛЮ БИБЛИОТЕКА ЭКЗАМЕНЫ СПРАВКА КОМНАТА ОТДЫХА
Главная РУССКИЙ ЯЗЫК Современный русский язык
 

Homo Scriptor:
Введение в антропологию, персонологию и футурологию письма

(продолжение)

Михаил Эпштейн,
профессор теории культуры и русской литературы университета Эмори (Атланта, США)

 

Акт письма сам по себе содержит скрытую семантику жертвы, самозамещения субъекта в меру его самоотречения. Именно замещение и лежит в основе знака, что позволило Рене Жирару высказать гипотезу о становлении семиозиса из древнейших обрядов жертвоприношения, в которых на невинную жертву переносилась вина тех, кто ее приносит. Жертва – знак, замещающий своего жертвователя. "Императив обряда неотделим от манипуляции знаками и их постоянного умножения...<...> Охваченные священным ужасом и желанием продолжить жизнь под знаком примирительной жертвы, люди пытаются воспроизвести и репрезентировать этот знак... Именно здесь мы впервые находим знаковую деятельность, которую при необходимости всегда можно определить как язык и письменность" [5]. Исходя из этой семантики письма, у пишущего всегда не совсем чистая совесть, у него есть, что скрывать, он знает, что производит подмену, ударами пера или клавиш испещряя чистую, "невинную" поверхность листа или монитора. Но что же здесь приносится в жертву? Сам пишущий. Он раздваивается на жертвователя и жертву, он сам означивает себя в письме как искупителя своего несовершенного бытия. Искупление же состоит в том, что часть своего напрасного, непроживаемого времени жизни пишущий приносит в жертву другому времени, когда у него найдется читатель-воскреситель. Своим умиранием в письме он наказывает себя за недостойную, недостаточную жизнь, восполняет свой грех, свое умирание в жизни, так сказать, смертью попирает смерть. Письмо – это раскаяние и самонаказание, и пишущие, как бы ни были они разнузданно грешны в жизни, постоянно – и большей частью бессознательно - подвергают себя этому обряду. Они выжигают письмена на себе, как татуировку, древнейшую разновидность письма – клеймо на теле жертвы, знак ее обрядовой участи.

Именно в этом антропологическая глубина письма: человек создает мир знаков, потому что он сам неполон, как знак, он местоблюститель Отсутствующего, он замещает кого-то Другого, Совершенного и Безгрешного. Это замещаемое, это Другое в себе он посылает вперед себя, как свое самое заветное, подлежащее записи. Человек ощущает себя знаком, посланием, причем письменным, удаленным от своего источника, и он принимает и несет это Другое дальше, как эстафету. Жертвенность, как искупление вины, требует постоянного умножения знаков: замещение виновного невинным, означаемого означаемым – такова бесконечная эстафета письма, где написанное замещает собой пишущего. Эта жертвенная семантика прослеживается в муках писательства, в метафорах пера как оружия, меча, штыка, в психологической трудности нанесения первого надреза на белое, чистое, незапятнанное поле письма (жертва всегда должна быть непорочной, иначе не действует сакральная сила замещения). Среди многих свидетелей – Ж.-П. Сартр: "Я долго принимал перо за шпагу, теперь я убедился в нашем бессилии. Неважно: я пишу, я буду писать книги; они нужны, они все же полезны" [6]. Перо – всего лишь знак, замещение шпаги, но такое замещение: человеческой жертвы на животную, кровавой на бескровную, шкуры животного – на выделанный из нее пергамент, пергамента на папирус и далее бумагу, производимую из растений, бумаги – на световой экран, - такое постоянное замещение входит в природу самого письма [7]. При этом важно понять, что орудийность письма направлена прежде всего на самого пишущего, который перед лицом бумаги сознательно или чаще бессознательно готовится совершить заклание себя. Он может быть сколько угодно язвителен, критичен, агрессивен в содержании своих сочинений, но семантика письма как формального акта – жертвенная. Это принесение в жертву собственной кожи, которая становится бумагой, или собственного глаза, который становится экраном, или собственного пальца, который становится клавишей, а рука - клавиатурой; это умерщвление своего бытия здесь и сейчас ради того Другого, которого я замещаю и который возникает на другом конце письма, перед читателем.

Скрипторика вносит свой вклад в антропологию, представляя человека как знак Другого в себе - и только поэтому производителя знаков. Вещи ознаковляются только для человека, потому что они вступают в знаковое отношение с тем знаком, каковым является сам человек, исходная точка любого семиозиса. Мир, как писал Л. Витгенштейн, есть все, что имеет место. И лишь человек не имеет своего места, он заместитель, и его "вместо–бытие" запускает ту цепную реакцию замещений, которая превращает мир в семиосферу, в непрестанную взаимоотсылку знаков и игру значений. Поэтому рассматривать письмо безотносительно к пишущему – значит упускать главное:

Быть не собой для знака и значит быть собой.
Быть не собой для человека и значит быть собой.

3. Персонология письма

Наряду с антропологической предпосылкой у письма есть еще и психологическая и персонологическая мотивация. Л. С. Выготский, следуя за В. Вундтом, подчеркивает принципиальное отличие письменной речи от устной. "...Письменная речь в существенных чертах развития нисколько не воспроизводит историю устной речи..., не есть также простой перевод устной речи в письменные знаки... <...> Она есть алгебра речи, наиболее трудная и сложная форма намеренной и сознательной речевой деятельности" [8]. В алгебре отсутствуют конкретные числа, единицы исчисления, а возникают некие условные символы, на место которых можно подставить любое число. Точно так же письмо отвлекается от конкретной ситуации устной речи, от наличия означаемых и самого говорящего. "Ситуация письменной речи есть ситуация, в которой тот, к кому обращена речь, или отсутствует вовсе, или не находится в контакте с пишущим... ситуация, требующая от ребенка двойной абстракции: от звучащей стороны речи и от собеседника <...> Письменная речь и есть алгебра речи" [9]. Именно абстрактность письменной речи затрудняет ее мотивацию для ребенка: "исследование приводит нас к выводу, что мотивы, побуждающие обращаться к письменной речи, еще мало доступны ребенку, начинающему обучаться письму" [10].

Действительно, шестилетний или семилетний ребенок, которого начинают обучать письму, еще не ощущает в нем никакой личной потребности. Все, что он хочет выразить, он может выразить речью. Когда же возникает эта потребность в письме? Мы знаем, что она возникает именно на руинах "золотого детства", на переломе к отрочеству, когда растущая личность теряет чувство непосредственной связи с окружающим миром, когда возникает тема утраченного и невозвратного детства, обостренное чувство проходящего времени и чувство одиночества, отторженности от окружающих. Это случается обычно в возрасте 11-14 лет. Именно в это время чаще всего и начинают вести дневник, испытывать потребность в письменной речи как своеобразной компенсации утраченного душевного единства с миром, с родителями, с кругом сверстников. Письменная мотивация возникает вместе с саморефлексией, расколом себя на субъект и объект. Письмо, где пишущий воссоздает себя вне себя, уже не выражает себя непосредственно в голосе, но опредмечивает себя в письме, и есть знак такого рефлексивного самораскола. Мой текст – это я вне меня, то вне-я, которое я могу писать и переписывать, работать над ним, выходя из-под власти времени и тесноты пространства.

Homo ScriptorЯ приведу одну из первых записей "Дневника" Анны Франк, где хорошо раскрывается мотивация письма определенным моментом становления личности. "Мне просто хочется писать, а главное, хочется высказать все, что у меня на душе. "Бумага все стерпит". Так я часто думала в грустные дни, когда сидела, положив голову на руки, и не знала, куда деваться. То мне хотелось сидеть дома, то куда–нибудь пойти, и я так и не двигалась с места и все думала. Да, бумага все стерпит! Я никому не собираюсь показывать эту тетрадь в толстом переплете с высокопарным названием "Дневник", а если уж покажу, так настоящему другу или настоящей подруге, другим это неинтересно. Вот я и сказала главное, почему я хочу вести дневник: потому что у меня нет настоящей подруги! Надо объяснить, иначе никто не поймет, почему тринадцатилетняя девочка чувствует себя такой одинокой. <…> Со всеми моими знакомыми можно только шалить и дурачиться, болтать о всяких пустяках. Откровенно поговорить мне не с кем, и я вся, как наглухо застегнутая. Может быть, мне самой надо быть доверчивее, но тут ничего не поделаешь, жаль, что так выходит. Вот зачем мне нужен дневник". (20 июня 1942 г.)

Так возрастное отчуждение, кризис отрочества, ощущение грусти и сознание собственного несовершенства становятся личностной мотивацией письменной речи, хотя технические навыки письма закладываются в первом классе. Между началом школы и началом отрочества разрыв в 5 - 6 лет - таков возрастной разрыв между формальным обучением письму и возникновением мотивации, которая связана с комплексом подростка, с неврозом уходящего времени и стремлением опосредованно, "отчужденно" запечатлеть на бумаге то, что уже не удается выразить в непосредственном, устном общении. Нельзя доверить даже друзьям и родителям то, что можно доверить лишь бумаге, т. е. самому себе, спасаясь бегством от настоящего. "То мне хотелось сидеть дома, то куда-нибудь пойти, и я так и не двигалась с места". Эта попытка куда-то себя девать и невозможность найти себе места здесь и сейчас открывает перед девочкой инобытие письма. Она нашла куда себя деть – в дневник, и она дает ему имя своей воображаемой и невоплотимой подруги, постоянно обращается к нему "милая Китти!" Письменность – это речь одинокого человека, который хочет закрепить свое бытие в отчужденном мире и находит для этого соразмерную форму самоотчуждения в письме. Он абстрагируется от себя, от своего времени и пространства. Наивная субъективность детства уступает сентиментально-рефлексивным формам субъективности, для которых наиболее адекватно письмо как способ обращения к дальнему и неизвестному и позиционирования самого себя как отсутствующего.

Кризис детской "мифологии присутствия"... Возможно, таково происхождение письменности не только в индивидуальном развитии, но в истории человечества, которое от младенческой стадии коллективного бытия и устного слова переходит к индивидуации и рождению письменности. И хотя "возрастной кризис" человечества, т. е. рождение письменности, произошел тысячи лет назад, теоретически он был осознан только в 20 в. Философы от Платона до Руссо все еще славили устное слово и противопоставляли его "испорченной", неполноценной, вторичной письменной речи, выражая тем самым психологию "золотого детства" с его мифологией присутствия. Грамматология – позднее осознание нового возраста, в которое вступило человечество, - возраста, когда мотивация к письменности становится первичной и независимой.

 

На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 -На следующую страницу
ТЕМЫ РАЗДЕЛА:
СОВРЕМЕННЫЙ РУССКИЙ ЯЗЫК
МОРФОЛОГИЯ И СЛОВООБРАЗОВАНИЕ
ПРИНЦИПЫ ОРФОГРАФИИ
ПРАВИЛА ОРФОГРАФИИ
СИНТАКСИС И ПУНКТУАЦИЯ
ЛЕКСИКОЛОГИЯ
ФРАЗЕОЛОГИЯ
СТИЛИСТИКА
ОРФОЭПИЯ
ТИПИЧНЫЕ ОШИБКИ
ЭКЗАМЕН
ТЕСТЫ, ЗАДАНИЯ
ЛИКБЕЗ ОТ "GRAMMA.RU"
А ВЫ ЗНАЕТЕ...
БЕЗ ВЕСТИ ПРОПАВШИЕ СЛОВА
Словари на GRAMMA.RU
ПРОВЕРИТЬ СЛОВО:
значение, написание, ударение
 
 
 
Рейтинг@Mail.ru
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2018 г.
При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Политика конфиденциальности