Культура письменной речи - gramma.ru

НАЙТИ

 
Главная РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА Примеры сочинений

"Святая ночь на небосклон взошла..."
(Образ ночи в поэзии Ф.И. Тютчева и А.А. Фета)

Маркушева М., 10 кл., школа № 196, Санкт-Петербург, 2000 г.

 

Я вижу ночь, когда на бархатном занавесе тьмы золотятся звёзды. Я знаю их по именам: вот прекрасная зелёная звезда, созданная силой слов, – Агатос, вот враждующие огни Сократа и Протагора, сияние Мицары озаряет гениев современности, в Полярной звезде мерцают видения будущего. Фантастические образы, гении прошлого, настоящего, грядущего – словно светящиеся изнутри атоллы в неисчерпаемом океане тьмы. И я вижу, как над всем этим царит ночное светило, и ярче всех, лучезарным всепроникающим светом горит Пегас, звезда поэзии, в которой нам открывается Знание; оно и есть постижение ночи. Да, всякий раз, когда приходит время звёздной тьмы, особенно сильно ощущается присутствие иной, не дневной правды, действительной и единственной. В ночи нам открывается пронизывающая бытие трагедия, дисгармония, борьба противоположностей. Ночные птицы, мерцающие хищными глазами волки и странные твари выползают из своих укрытий лишь под светом звёзд, чтобы поселиться в наших кошмарах. Ночные существа, обретающие жизнь под покровом темноты, прекрасно чувствуют себя в её владениях, не то, что люди, дети дня, которые вкушают призрачные видения спустившегося к человечеству Сна, сына ночи Гипноса, видения нереальной красоты, или ввергаются во власть ужасных образов тревожной дрёмы. Тайны мрака не для нас, тайны того, что происходит в темноте под пристальным взором туманного ока луны, глядящего на мир сквозь перископы звёзд. Но мы проникли в эти тайны и, вторгшись в ночную тишину, сумели уловить шёпот, или песню, или лёгкое дуновение ветра, но в нём слышны были слова, в нём кружилась волшебная мозаика образов, и в нём была повесть о том, что есть истинно сущее, что есть тьма и тайна этой тьмы. Мы познали неземную тайну, и, рождённые от солнца, но влекомые луной, мы стали блуждать между ночью и днём, и ночь пугала нас. И Фёдор Иванович Тютчев, глубже всех поэтов её познавший, объяснил нам, почему ночь для нас "страшна":

И бездна нам обнажена
С своими страхами и мглами
И нет преград меж ней и нами –
Вот отчего нам ночь страшна!

День – лишь покров, лишь тонкая златотканая пелена. Минуты, когда она тает, растворяясь, исчезая, и есть время наступления истинного, первозданного бытия. Оно роднится с бездной, безграничностью, бездонностью, беспредельностью и никогда не сможет быть втиснутым в рамки дня. Ночь – первооснова всего сущего, в ней – повесть о времени, но мотив её – вечность, в ней образы всего, что было, и отражение того, что есть, и магия невсамделишных событий, и порожденья хаоса и страха, и путь в Мир Грёз, чудеснейший предел. Ночь светла. Оставшись с ней наедине, как "сирота бездомный, лицом к лицу пред пропастию тёмной", можно на миг, на мгновение – столь горестно мимолётное у Тютчева, и столь блаженно бесконечное у Фета – лишиться рассудка. Но, когда он вернётся, чёрная бездна не будет больше страшной и чужой, потому что, если подумать, каждый видит что-то своё в ночи, каждый "узнаёт наследье родовое". Но во тьме есть и смерть, в ней "крадутся" час неизбежной гибели, ощущение мимолётности жизни и ожидающее впереди вечное, неизбежное, бесконечное небытие. Тютчев видел и чувствовал в природе не одну лишь божественную основу – упорядоченный космос. Он чуял, что где-то здесь, в таящейся за границей благообразной Земли бездне, есть "вечный хаос", мятеж, беспорядок – там "хаос шевелится", и неизвестно, какой неверный шаг, какое наше движение способно его пробудить. Мы живём словно в окружении вулканов: на Земле раскинулись тихие леса и сады, на ней воздвигнута цивилизация, но вулканы, потухшие миллионы лет назад и ставшие средоточием хаоса, могут извергнуться неудержимыми потоками всеразрушающей лавы. Мир не тих, не мирен, он, по существу своему, трагичен, и лучше всего можно познать его в "минуты роковые", в моменты, когда поднимается "древний хаос", когда над миром довлеет ночь-тьма, что была до сотворения света и мира и останется после того, как солнце умрёт, угасая, истекая красными лучами.

Ночь раскрыла перед нами глубину души мира; но она не только испугала – она и умудрила нас, заставила взглянуть себе в глаза. Ночью, таинственной мистической ночью всё принимает иной – не истинный ли? – вид. Живой язык природы слышится в полночной тишине, истинный мир – это мир воцарившегося лунного мрака. Но не потому ли, что люди не сумели до конца проникнуть в тайну ночи, образ её неотделим для нас от понятия вселенского зла, связан с расцветом и торжеством тёмных сил; ночью люди совершают ужасные, необъяснимые поступки, которые не в силах понять с уходом ночного безумия, словно сама тьма, ничем не ограниченная, не сдерживаемая, внушила им совершить то, что угодно было ей. Ночью, влекомые луной, люди ходят во сне с открытыми глазами, не видя и не помня, и не сознавая, они идут на голос ночи, что прошептала в эфирной песне Слово, вслед за которым они готовы отправиться сквозь сон и сквозь саму тьму, по ту сторону зеркала, по ту сторону космоса – в хаос, в бездну, в царство ночи. Познавший ночь Тютчев увидел её безумие, её "божий гнев". В стихотворении "Mal'aria" он говорит, что даже любит это незримое, всепроникающее таинственное зло:

В цветах, в источнике прозрачном, как стекло,
И в радужных лучах, и в самом небе Рима
Всё та ж высокая, безоблачная твердь,
Всё так же грудь твоя легко и сладко дышит,
Всё тот же тёплый ветр верхи дерев колышет,
Всё тот же запах роз, и это всё есть Смерть.

Хаосом оборачивается красота, и Смерть – в "запахе роз": зло скрыто в прекрасной, чарующей оболочке. Трагическая стихия, ночная "жизнь злая" открывается поэту в том, что мы видим самым прекрасным, самым светлым, исполненным сиянием солнца и благодатью дня. Хаос увидел он и в любви – в самом чудесном, что только есть в судьбе человека, в человеческой душе. Любовь не только "союз души с душой родной", она – и "роковое их слиянье, и поединок роковой". В любви изначально таятся будущая разлука, вражда, измена или утомленье. Мы фатально обречены на то, чтобы любить "убийственно": мы убиваем тех, кого любим, и мы будем убиты сами. Разрушающая человеческая любовь – главное проявление нашего "духовного хаоса", нашей "внутренней ночи", и в этом её убийственном свойстве – знак того, что мир хотя и создан любовью, но управляется отнюдь не ею одной.

Ночь стала нашим проводником в небеса, в бескрайние просторы, к постижению Добра и Зла, к высшему Знанию, будь оно вселенским Счастьем или всегдашним Проклятием. Язык её – "для всех равно чужой и внятный каждому, как совесть". Поэт знает: он будет понятным всегда, и голос ночи будет вечно звучать там, где кончается явь, но сон ещё не вступил в свои права. Ночь – время сна наяву, и порой мы можем попадать в странное место, что находится между реальностью и видениями сна – "в некий час всемирного молчания" – в час Откровения, Признания, Пророчества и Смятения. И Тютчев, чувствующий это, любуется ночью, подобно Фету:

Как хорошо ты, море ночное…
В этом волненье, в этом сиянье,
Весь, как во сне, я потерян стою –
О, как охотно бы в их обаянье
Всю потопил бы я душу свою…

Но Тютчев не изменил себе в выражении двойственности бытия, двоемирия, которые мы можем ясно видеть в описании ночного моря: "здесь лучезарно, там сизо-темно …". Сам поэт, познав тайну ночи, проникнув так глубоко в недра мрака, в самые глубины тьмы, сам, пройдя сквозь ночь, остался светел, лучезарен и чист. Стихи его слагались из "чудного, еженощного гула", из "хаоса ночного", и, вслушиваясь в повесть этого хаоса, поэт его, мудрец безумия, он в то же время любил космос, услаждая свой слух его стройными песнями, он вкушал очарование весны, его пленял "роскошный Генуи залив", и южное солнце, в лучах которого он "заслушивался пением великих средиземных волн." В своих томительных, тревожных колебаниях между светом и тьмой Тютчев любил оставаться один в тиши, в молчании. Люди, звуки и шумы мешали ему, автору "Silentium". Он хотел жить в своём внутреннем "Элизиуме теней", уйдя в себя, в тишину и волшебство внутреннего мира, стать звездой на небосводе дня, не видимой никому, сияющей незримым миру светом. "Silentium" – глубина космической бездны; чувства и мечты поэта – словно звёзды в ночи, и космос человеческой души сохраняет все черты природного космоса. Тютчев "не был служителем высокого ремесла поэзии, как не был и её специалистом; удивительно беспечно, с какой-то очаровательной небрежностью ронял он свои поэтические вдохновения, стихи его задушевны, полны оригинальных словосочетаний; догадки, прозрения его гениальны, его идеи – вершина человеческой мысли"[1]. Многие его стихотворения, вся его лирика движется энергией антитезы, двоемирия, двойственности, "как бы двойного бытия". Душа поэта – "жилица двух миров".

Душа поэзии А.А. Фета – иная. Когда нам необходимо сказаться душою, открыться, отразить боль или счастье, никогда не находится необходимых слов, и в этом – мотив невозможности высказаться, мотив тютчевского "Silentium". Но у Фета "вместо тяжёлых, материальных, лишь приблизительных слов"[1] – звуки, вместо звуков – дыхание, вместо дыхания – молчание. К чему слова, если ни одно из них всё равно не отвечает ни чувству, ни мысли, которые призваны отображать? Стихи Фета движутся "воздушною стопою", в них – "шёпот, трепет, шорох, лепет", в них звуки – чуть слышные, эфирные; он – музыка русской поэзии. Если бы мы оказались под пологом фетовской ночи, мы очутились бы в священной тишине, в молчании, в чарующем тумане неуловимых, едва произнесённых слов. Его ночь "нема, как дух бесплотный", и в этом безмолвии теперь он "высказаться рад!" Во сне творит Фет свои лучшие стихотворения, в объятиях Морфея, в сладостном плену забытья, отражая сияние звёзд. Ночь мерцает ему елейными, нежными волнами, обволакивая сознание и душу очарованного, блаженствующего поэта. Звездная бездна не страшит, она источник вдохновения, – в ней и звуки, и звёзды, и цветы, и всё неуловимое, никак не могущее ускользнуть от грезящего стихотворца, сливается в одну неразличимую, эфемерную воздушность. В ночи есть опьянение, заря не отрезвляет; но слово трезво, и при слове, с вторжением света, с пробуждением исчезает истинное счастье. А именно им, упоительным, томительным, безграничным, дышат все стихотворения Фета; вся радость и сладость любви пронизывает неземным ароматом его строки, он сам болен от счастья, он пьян от его избытка, и от его стихотворений, сотканных из призрачных золотых лучей, звёздной пыли, цветочной пыльцы, кружится голова. "Сияла ночь… Луной был полон сад". Именно "сияние" ночи Фет выделяет особенно самозабвенно. Его ночь исполнена света, блеска, сияния, неги – "в небе чутко и светло", "глубина и чистота", "непорочная краса", "блеск и сила", "огни безоблачных небес", "лазурная ночь…". Звёзды, и без того волшебные алмазы ночи, гранённые пером Афанасия Афанасьевича Фета, обретают сверхъестественное всамделишное мерцание бриллиантов, рассыпанных под сводами "храмины ночи". И всё же "тайные сны наяву", должно быть, навсегда так и остались тайной, постичь которую Фет не стремился. "Какая-то связь родилась" между звездами ночи и им… Какая же? Несмотря на некоторую отвлечённую, восторженную незаинтересованность Фета в анализе, попробую осмыслить это: его ночь вызывает в недрах души бурю, в которой сливаются воедино впечатления, – лирический герой и звёзды, и я, за ними наблюдающая, – в едином кружении созданного поэтом образа, в наслаждении и безумии. Вслед за Тютчевым Фет мог бы сказать: "Все во мне, и я во всем". Он знает "страдание блаженства", и ему "легко и самое страдание", но ему знакомо и упоительное, счастливое безумие:

И я шепчу безумные желанья
И лепечу безумные слова.

 


- 1 - 2 -На следующую страницу




В РАЗДЕЛЕ:



РЕКЛАМА





При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2020 г.
Политика конфиденциальности