Культура письменной речи - gramma.ru

НАЙТИ

 
Главная ЭКЗАМЕН ЭКЗАМЕН ПО ЛИТЕРАТУРЕ

Пьеса А.П. Чехова «Вишневый сад» как предтеча литературы абсурда

(продолжение)

Зубков Валентин Николаевич,
ученик 11 класса гимназии № 159

Научный руководитель: Лебедева Е.Д.
учитель литературы

 

Однако несложно заметить и обратное: любая серьезная речь может быть истолкована как фатическая, причем часто это делают именно те герои, к которым серьезная речь обращена. Вспомним диалог о необходимости принятия срочного решения о судьбе имения – эти герои словно не слышат его слов, и чуть позже Любовь Андреевна говорит потерявшему терпение Лопахину: «Не уходите, прошу вас. С вами все-таки веселее» (XIII, 219). И за этой репликой как раз и можно обнаружить стремление героини к «общению ради общения».

Подобные реплики играют такую же роль, как разговоры о погоде:

«Трофимов. Верьте мне, Аня, верьте! Мне еще нет тридцати, я молод, я еще студент, но я уже столько вынес! Как зима, так я голоден, болен, встревожен, беден, как нищий, и - куда только судьба не гоняла меня, где я только не был! И все же душа моя всегда, во всякую минуту, и днем и ночью, была полна неизъяснимых предчувствий. Я предчувствую счастье, Аня, я уже вижу его...

Аня (задумчиво). Восходит луна.

Слышно, как Епиходов играет на гитаре все ту же грустную песню. Восходит луна. Где-то около тополей Варя ищет Аню и зовет: "Аня! Где ты?"
Трофимов. Да, восходит луна.

Пауза.

Вот оно счастье, вот оно, подходит все ближе и ближе, я уже слышу его шаги. И если мы не увидим, не узнаем его, то что за беда? Его увидят другие!» (XIII, 228)

Все это позволяет сделать вывод о чеховской стратегии буквального воспроизведения поэтики бытового диалога, создания эффекта неотобранного, случайного. Но это не означает «фотографирования» действительности. Попадая в текст, повседневные разговоры остраняются, и в них высвечиваются и позитивные, и негативные аспекты. С одной стороны – это отсутствие логики и результата, а с другой – искомая в фатике общность людей: герои, сами не осознавая этого, едины в своих стремлениях найти какие-то точки соприкосновения с миром и другими людьми, а также в том, что их желания никогда не сбудутся.

Таким образом, общение для общения предстает у Чехова парадоксальным: оно часто подчиняет себе целенаправленную речь и лишает ее смысла; представляет собой некий «пограничный ров», в который всегда может соскользнуть любой другой жанр; само по себе превращается в другие жанры; отличается непредсказуемостью; ритуализируется, ставя человека в мучительное положение, когда он должен либо подчиниться абсурду общепринятых норм фатического общения, либо отказаться от контакта вообще. И сами по себе эти парадоксы – не изобретение Чехова. Они – в самой природе речи ради контакта, но никогда не замечаются человеком. Как и во многих примерах, приведенных в предшествующих главах, Чехов только выводит на поверхность деструктивные элементы, заключенные в самой природе коммуникации.

Однако проблема, стоящая перед чеховским человеком, еще глубже: даже контакт в самом узком – якобсоновском – понимании термина далеко не гарантирован в этом мире.

Провал коммуникации или обретение единства?

Под словами «отсутствие контакта», как мы уже говорили, можно понимать разные вещи: от невозможности передачи сообщения до проблемы недостаточного, неполного понимания людьми друг друга. В данном разделе мы рассмотрим вопрос о чисто внешних препятствиях при передаче сообщения, о шуме в канале связи.

У Чехова, в отличие от его предшественников, человеческое общение «внезапно прерываемо» в любой момент. Никто не застрахован от внешнего вмешательства и потери контакта. Например, в «Вишневом саде» прерываются все диалоги о продаже имения, диалог Лопахина и Трофимова во втором действии, диалог о странном звуке, вдруг раздавшемся «словно с неба», условное веселье бала – все важнейшие диалоги и монологи вплоть до самого финала. Да и существование имения прерывается стуком топоров, доносящимся неожиданно в тот самый момент, когда Трофимов вдохновенно произносит слова о том, что он дойдет «к высшей правде» или укажет путь другим.

Многие привычные жесты героев, которые можно принять за случайные, имеют непосредственное отношение к контактному «шуму». Чтобы понять их функцию, достаточно обратить внимание на то, как «привычное» проявляется в коммуникативной ситуации. Многочисленные реплики, не связанные с контекстом общего разговора (например, биллиардные термины или постоянные «Кого?» Гаева) играют «шумовую» роль, выступают как раздражители, создавая эффект «неотобранности» и препятствуя нормальному течению диалогов. Нередко причиной нарушения контакта служит и глухота (Фирс).

Но особенно часто контакт становится невозможным из-за шума в буквальном значении слова. Скрип сапог, шум подъезжающих экипажей, кашель, музыка, посторонние голоса, смех, стук топоров, звон ключей или разбитой посуды – все это словно замедляет действие и оглушает героев. Они слышат «шум жизни», привычный и незаметный для людей: шум вечный, самодостаточный, «равнодушный» к человеку. И этот шум как будто напоминает о тщетности их желаний и стремлений.

И особый случай шума в пьесе – это природные шумы. Как мы уже писали, в большинстве случаев общелитературная метафора «голос природы» оборачивается в чеховских текстах метафорой «жалоба природы». В пьесе эта «жалоба» явлена в отдаленном звуке лопнувшей струны. Но герои, хотя и слышат странный звук, оказываются к нему глухи. Это указывает на то, что помимо внешних, механических препятствий коммуникации есть и внутренние, и прежде всего – эмоциональные, и потому причиной подобной глухоты служит, вероятно, погруженность человека в свои собственные жалобы, в свою собственную боль.

Паузы же (в «Вишневом саде» 31 пауза, большая часть которых приходится на «бездейственный» II акт) несут иную смысловую нагрузку. Чеховская пауза, метко названная Л. Андреевым «играющей паузой», – это способ обнаружения подспудного главного сюжета – сюжета человеческих душ. Именно в тишине «общая душа» героев живет в едином ритме, и после паузы неизменно наступает прозрение, «момент истины» - и переживания, глубинные, скрытые, выходят на поверхность, играя новыми смысловыми гранями, закрепляя настроения, вызванные зыбкостью рушащейся жизни. Вопрос о том, насколько истинны такие прозрения чеховских героев, может быть, и не решается однозначно, но важно, что именно в полной тишине, при всеобщем молчании, герои обретают понимание.

Завершая этот раздел работы, отметим следующее. О Чехове можно сказать, что он нашел ту тонкую грань, на которой читатель уже не чувствует, что перед ним литературная условность, но и не считает, что перед ним - формальный эксперимент. Степень условности при изображении коммуникации у Чехова – гораздо меньшая, чем в предшествующей и последующей литературе. Но эта самая обычная коммуникация предстает как парадоксальная – в том числе и потому, что читается на фоне гораздо более условной литературной традиции. Чеховский диалог не создает иллюзию завершенности и отдельности каждой реплики. Он никогда не развивается по логической схеме, не передает «чистую» информацию, не оказывает задуманного или желаемого героем воздействия, не выражает адекватно обуревающие героя чувства, – все это мы видели в предыдущих главах. Теперь мы убедились и в том, что даже возможность элементарного контакта в нем совсем не гарантирована. Но при этом возможность понимания и даже «сверхпонимания» сохраняется.

 


На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 - 12 - 13 - 14 - 15 - 16 - 17 -На следующую страницу


В РАЗДЕЛЕ:



РЕКЛАМА

При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2020 г.
Политика конфиденциальности