Культура письменной речи - gramma.ru

НАЙТИ

 
Главная ЭКЗАМЕН ЭКЗАМЕН ПО ЛИТЕРАТУРЕ

Пьеса А.П. Чехова «Вишневый сад» как предтеча литературы абсурда

(продолжение)

Зубков Валентин Николаевич,
ученик 11 класса гимназии № 159

Научный руководитель: Лебедева Е.Д.
учитель литературы

Раздел II. Парадоксы общения героев в пьесе А. П. Чехова «Вишневый сад»

Экспрессивные речевые жанры

Экспрессивные жанры – это типы высказываний, выражающие эмоции говорящего и представляющие его слово о себе и своих чувствах. Такие жанры обычно монологичны,28 сосредоточены на субъекте, содержат оценку (в чеховском мире обычно негативную). Мы рассмотрим только жалобу и исповедь. Хотя эти жанры сходятся как процесс самовыражения, они противоположны по своим интенциям: исповедь признает вину самого субъекта, жалоба обычно винит внешний объект. С другой стороны, исповедь всегда обращена к кому-то, а жалоба может быть «чистым» выражением эмоции.

Чеховский текст демонстрирует разнообразие причин, поводов, способов выражения, характеров адресатов и адресантов жалобы, и потому изучение этого жанра имеет большое значение для понимания творчества Чехова.

На что же жалуются герои пьесы «Вишневый сад»? Пожалуй, можно сказать, что на весь мир в целом и на отдельные неурядицы в частности. При этом центральный «герой жалобы», конечно, Епиходов – «двадцать два несчастья». Именно его реплики, несмотря на уверения героя, что он «не ропщет», исполнены сетований на несправедливость судьбы и обстоятельств как к нему лично, так и к миру вообще: «Сейчас утренник, мороз в три градуса, а вишня вся в цвету. Не могу одобрить нашего климата. (Вздыхает.) Не могу. Наш климат не может способствовать в самый раз. Вот, Ермолай Алексеич, позвольте вам присовокупить, купил я себе третьего дня сапоги, а они, смею вас уверить, скрипят так, что нет никакой возможности. Чем бы смазать? ‹...› Каждый день случается со мной какое-нибудь несчастье» (XIII, 198). Представив так свое видение и ощущение мира, Епиходов станет персонажем, над которым довлеет тема непреодолимой «силы», осложненная смешением кажущегося и подлинного, трагического и комического. Отсюда – и сочувствие герою, который воспринимает свое положение как безнадежное, и ирония над ним.

И подкрепляют данную тему жалобы других героев. Так, Шарлотта Ивановна в начале II действия ест огурец и размышляет об абсолютном одиночестве человека без родины, без паспорта, без близких: «Все одна, одна, никого у меня нет и... и кто я, зачем я, неизвестно...» (XIII, 216) - и чувство, которым пронизаны эти слова, созвучны не только монологам Епиходова,29 но и гамлетовскому «Быть или не быть». Позже эту же тему подхватит другой «недотепа» - Пищик: «Всему на этом свете бывает конец... (Целует руку Любови Андреевне.) А дойдет до вас слух, что мне конец пришел, вспомните вот эту самую... лошадь и скажите: "Был на свете такой, сякой... Симеонов-Пищик... царство ему небесное"...» (XIII, 249).

Все приведенные цитаты свидетельствуют о фатальном бессилии чеховских героев, о невозможности противостоять миру, времени, внешним обстоятельствам. Безусловно, такая жалоба заведомо обречена на безрезультатность, как спор, проповедь и просьба.

И нельзя не отметить, что способностью к жалобе наделен в пьесе весь мир. Может быть, печальный звук лопнувшей струны, доносящийся как бы ниоткуда, - это его жалоба на людское равнодушие друг к другу и к Вселенной? И эта жалоба, как жалобы героев, остается без ответа, становится речью, обращенной в пустоту, речью ради речи, являя еще один пример опустошения знака, приобретающего в то же время символическое наполнение.

Однако есть у Чехова и многочисленные ситуации, когда герой в поисках понимания изливает душу. Но слово о себе, обращенное к другому, отмечено не меньшей парадоксальностью, чем слово о себе, на себе же и замкнутое. Рассмотрим в связи с этим исповеди чеховских героев.

Исповедь – это речевой жанр, который не содержит лжи. Исповедальное слово – это слово искренности и открытости,30 ведь его цель – освобождение и облегчение души посредством самоосуждения. Исповедь всегда добровольна, сознательна, безыскусна, свободна по композиции и принципиально не завершена.

Исповедальность в литературе всегда связана с критикой уединенного сознания, и трудно переоценить важность жанра исповеди в чеховских текстах, так как тема «футляра», по мнению исследователей, – одна из центральных для Чехова. Для писателя характерно внимание к «бытовой исповеди» – откровенному разговору о себе. При этом Чехов, внимательный к парадоксам повседневной «прозаики», обычно делает предельно неадекватной адресацию такого рода речей.

Попробуем показать это на примере исповеди Раневской: «О, мои грехи... Я всегда сорила деньгами без удержу, как сумасшедшая, и вышла замуж за человека, который делал одни только долги. Муж мой умер от шампанского, - он страшно пил, - и на несчастье я полюбила другого, сошлась, и как раз в это время, - это было первое наказание, удар прямо в голову, - вот тут на реке... утонул мой мальчик, и я уехала за границу, совсем уехала, чтобы никогда не возвращаться, не видеть этой реки... Я закрыла глаза, бежала, себя не помня, а он за мной... безжалостно, грубо. Купила я дачу возле Ментоны, так как он заболел там, и три года я не знала отдыха ни днем, ни ночью; больной измучил меня, душа моя высохла. А в прошлом году, когда дачу продали за долги, я уехала в Париж, и там он обобрал меня, бросил, сошелся с другой, я пробовала отравиться... Так глупо, так стыдно... И потянуло вдруг в Россию, на родину, к девочке моей... (Утирает слезы.) Господи, господи, будь милостив, прости мне грехи мои! Не наказывай меня больше! (Достает из кармана телеграмму.) Получила сегодня из Парижа... Просит прощения, умоляет вернуться... (Рвет телеграмму.) Словно где-то музыка. (Прислушивается.)» (XIII, 220).

В этом монологе, обращенном внешне к Лопахину и Гаеву, а на самом деле к миру и звучащем как продолжение развернутых внутренних рассуждений, от исповеди сохраняется начало: «О, мои грехи…». И Раневская начинает их перечислять, называя мотовство, замужество за мотом и, как ни парадоксально, любовь. Осуждая себя за чувство, которое она испытывала к недостойному любви человеку, Раневская практически сразу же переходит к тем наказаниям, которые были ниспосланы ей за прегрешения: она говорит о смерти сына, о болезни и измене возлюбленного. И исповедь плавно перетекает в жалобу, и эта жалоба сразу гиперболизируется, превращаясь в жалобу на несоизмеримость ее грехов и воздаяния за них, а по сути – опять же на несправедливость миропорядка. Причем чувство своей и чужой вины возникает из ощущения неспособности хоть сколько-нибудь изменить мировое зло, из осознания человеком своего бессилия перед парадоксальным порядком вещей. И жалобу свою Раневская адресует уже не слушателям, а самому Господу: «Господи, господи, будь милостив, прости мне грехи мои! Не наказывай меня больше!» - так исповедь, перешедшая в жалобу, становится молитвой. Но и молитва длится недолго: словно вернувшись с небес на землю, героиня достает из кармана телеграмму, рвет ее и прислушивается к земным звукам – музыке.

Теперь сопоставим исповедь героини с конститутивными признаками исповеди.

Конечно, сомнений в том, что переживания героини искренни, не возникает, но ее чувства, попадая в определенный контекст, приобретают «мотыльковый» характер и иронически снижаются (то же самое наблюдалось и с другими жанрами). Эта тема и организует драму Раневской и других героев пьесы.

Если же говорить о том, получает ли героиня освобождение и чувство успокоения после исповеди, то ясно, что никакого чувства легкости, душевной чистоты и внутренней правоты не возникает. Наоборот, кажется, что героиня все глубже погружается в омут безнадежности и какого-то неосознанного страха перед жизнью. И потому сознательное намерение рассказать о себе правду оборачивается попыткой «обелить» себя перед Богом и людьми, находя оправдание своим поступкам. В результате, несмотря на открытость и явную незавершенность, монолог Раневской лишь формально может быть назван исповедью. Это скорее «история, похожая на исповедь», подрывающая черты исповеди как речевого жанра и ставящая под вопрос такие понятия, как «искренность», «спонтанность», «последнее слово о себе». Слово героини, желающей быть искренней, подчинено задачам самооправдания и наполнено в принципе неверными оценками, от которых ей никуда не уйти. Следовательно, Чехов размышляет об органически свойственных человеку референциальных иллюзиях, тяге к оправданию себя и обвинению другого, т.е. о том, что обесценивает искренность даже «последнего» исповедального слова.

Кроме того, говоря об экспрессивных жанрах в целом, стоит отметить, что в слове почти любого героя можно найти приметы того, что Чехов чувствует ограниченность человеческого языка при выражении эмоций. Там, где герой пытается поделиться своим сильным чувством с окружающими, коммуникация немедленно приходит к провалу. И причина этого – не столько в бездушии людей или окружающей «пошлости», сколько в неспособности человека «настоящими» словами сказать о своем чувстве и в непригодности подавляющего большинства бытовых ситуаций для такого рода излияний. Человек косноязычен и, хотя в его распоряжении всегда находится множество готовых форм для выражения готовых чувств, пустая риторика «въедается» в героев, а в итоге любая речь перенасыщается речевыми клише. Риторика же у Чехова, как мы уже видели, принципиально противопоставлена любому подлинному чувству, потому что «душу… рассказать» нельзя: излияния в обычной жизни неуместны, слова недостаточны, и потому человек вынужден сдерживать свои эмоции. Такая сдержанность часто оказывается выразительнее слов, и именно она порождает чеховское «подводное течение».

 


28 Под «монологичностью» в данном случае понимаем не только внешнюю оболочку монолога, но и «монологизм» в бахтинском смысле: как единство окончательной оценки говорящим предмета речи.
29 «Епиходов. Я развитой человек, читаю разные замечательные книги, но никак не могу понять направления, чего мне собственно хочется, жить мне или застрелиться, собственно говоря, но тем не менее я всегда ношу при себе револьвер» (XIII, 216).
30 Эти свойства исповеди можно объяснить тем, что изначально исповедь – это слово, обращенное к Богу, а солгать Богу невозможно.

 


На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 - 12 - 13 - 14 - 15 - 16 - 17 -На следующую страницу


В РАЗДЕЛЕ:



РЕКЛАМА

При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2020 г.
Политика конфиденциальности