Культура письменной речи - gramma.ru

НАЙТИ

 
Главная ЭКЗАМЕН ЭКЗАМЕН ПО ЛИТЕРАТУРЕ

Пьеса А.П. Чехова «Вишневый сад» как предтеча литературы абсурда

(продолжение)

Зубков Валентин Николаевич,
ученик 11 класса гимназии № 159

Научный руководитель: Лебедева Е.Д.
учитель литературы

 

В случае стирания вербальных знаков герой наделяется речью-привычкой, которая сохраняется у него по инерции в то время, когда значение давно стерто или забыто. Так, Леонид Андреевич Гаев «по старой памяти» произносит привычные бильярдные словечки: «Режу в угол!», «Режу в среднюю!», «От двух бортов в середину!», «Кладу чистого…», «жёлтого в середину!», «Дуплет в угол… Круазе в середину» и т. п. При этом важно отметить, что эти словечки употребляются как некие связки: они связывают его прошлое с настоящим, как бы перенося «вчера» в «сегодня». Они становятся для героя средством борьбы с неумолимым временем, которое грозит стереть не только привычные знаки прежней прекрасной жизни, но и самого героя как личность, как человека. Они говорят об инерции сознания, которое не может свернуть с раз и навсегда проторенных путей ориентации в мире.

Речь Гаева – наиболее «чистый» случай, но в пьесе можно заметить и более «размытые» примеры подобного стирания вербальных знаков. Так, например, ремарка первого действия открывается словами: «Комната, которая до сих пор называется детскою» (XIII, 197). Название сохранилось, а смысл уже утрачен безвозвратно: в пьесе нет ни одного ребенка, что свидетельствует об отсутствии будущего. Однако определенная доля инфантильности в восприятии мира есть, кажется, в каждом герое пьесы. И каждый из героев может быть рассмотрен как иконический знак, в котором ощущается невосполнимая утрата.

Рассматривая процесс стирания иконических знаков, интересно обратиться к теории знакового поведения Ю.M. Лотмана и применить его теорию к поведению литературных героев. Это кажется нам вполне правомерным, так как поведение героев пьесы Чехова «Вишневый сад» отличается от привычного – некой усредненной нормы, типичной для героев данного амплуа; осознается самим действующим лицом и другими персонажами (а также читателями и зрителями) как некое ритуальное действие; имеет дополнительный смысл, т. е. обладает культурной значимостью18.

Ранее уже говорилось, что речь Гаева состоит главным образом из любимых бильярдных словечек. Сохраняя эти слова и жесты (вспомним, как герой появляется на сцене: «…входя, руками и туловищем делает движение, как будто играет на бильярде» - XIII, 203), Гаев неосознанно стремится сохранить в себе «знак», т.е. оставаться все тем же русским барином, каким прожил большую часть своей жизни. Таким образом, эти опустошенные слова и жесты, во-первых, указывают читателю на человеческие желания и эмоции, которых не сознает сам герой; во-вторых, говорят о механичности человека, о том, что он не хозяин ни своим чувствам, ни своему телу. А когда человек – машина (то есть его речи, жесты, действия не зависят от воли и постоянно повторяются), действия непредсказуемые могут только ухудшаться: машина может сломаться, но не улучшиться.

И здесь не менее важен другой механичный образ, без которого немыслим Гаев, - образ Фирса. Его образ – это классический для русской литературы образ преданного слуги, и образ этот, «списанный» русскими литераторами с реальных образцов (простаковская Еремеевна, гриневский Савельич, обломовский Захар), увы, к рубежу XIX-XX веков потерял жизненность, а следовательно, и смысл. Тем не менее Фирс продолжает опекать своего хозяина, очищая щеткой его костюм и с невообразимой горечью замечая: «Опять не те брючки надели. И что мне с вами делать!» (XIII, 209) Фирс, как и Гаев, понимает разницу между «вчера» и «сегодня» и расценивает «вчера» только положительно, а «сегодня» – резко отрицательно: «Мужики при господах, господа при мужиках, а теперь все враздробь, не поймешь ничего» (XIII, 222). Эта негативная оценка проистекает из того, что Фирс так же, как и Гаев, следует правилам «знакового поведения» в любом своем жесте, в любой фразе.

Следующая знаковая пара – это пара Раневская – Дуняша. Любовь Андреевна, по сути, несет в себе знак «русская барыня» (не задумываясь о завтрашнем дне, она в ресторане «требует самое дорогое и на чай лакеям дает по рублю» (XIII, 201), позже рассыпает деньги из портмоне и дает нищему вместо тридцати копеек золотой, в день аукциона устраивает бал и т. д.). У нее, как и у Гаева, существуют фразы, определяющие суть ее мироощущения: «Я и теперь как маленькая» (XIII, 199), «Я посижу еще одну минутку» (XIII, 252), - и героиня демонстрирует такое же желание оградить себя от тлетворного влияния времени.

Дуняша же представляет собой новый знак, за которым в русской культурной традиции ничего не стоит: это «барышня-служанка», «нежная-нежная», «такая деликатная», однако нежность и деликатность героини не оборачивается умением почувствовать мир и другого человека. Дуняша видит в людях лишь внешнее. Так, Епиходов для нее закрыт его прозвищем «двадцать два несчастья», а хам Яша кажется образованным и культурным человеком. В итоге «благородная» героиня замещает любовь жеманством, делая своим избранником эгоиста Яшу.

С точки зрения теории знакового поведения интересны еще два образа, которые, хотя и не образуют пары, однако так же, как и предыдущие персонажи, явно «выпадают» из времени. Это Лопахин и Петя Трофимов.

Ермолай Алексеевич Лопахин – герой двух знаков. Первый его знак – «мужик мужиком». Он хорошо помнит свое детство, когда был одним из крепостных в этом имении, и ощущает свою «не-принадлежность» к миру Раневской и Гаева. Кроме того, он прекрасно понимает, что деньги и внешний вид («я вот в белой жилетке, желтых башмаках» - XIII, 198) ничего не меняют в его положении: «Со свиным рылом в калашный ряд» (XIII, 198).

Второй же знак Лопахина – «купец». Этот знак к моменту создания чеховской пьесы в русской культуре уже сформировался (вспомним пьесы А.Н. Островского, картины В.Г. Перова), и можно заметить, насколько чеховский купец не совпадает со знаком культурной традиции. Лопахин, вопреки стремлению к выгоде, предлагает Раневской и Гаеву единственный способ спасения их имения. Но герои отказываются принять этот способ, и Лопахин почти вынужден, охваченный азартом, купить имение, «прекраснее которого ничего нет на свете», «где дед и отец были рабами, где их не пускали даже на кухню» (XIII, 240). Но торжество Лопахина кратковременно, оно быстро сменяется чувством уныния, и странный «купец» с «тонкой, нежной душой» обращается к Раневской со словами укора и упрека: «Отчего же, отчего вы меня не послушали? Бедная моя, хорошая, не вернешь теперь» (XIII, 240). И, еще раз нарушая каноны собственного знака, как бы в унисон со всеми героями пьесы Лопахин произносит со слезами знаменательную фразу: «О, скорее бы все это прошло, скорее бы изменилась как-нибудь наша нескладная, несчастливая жизнь» (XIII, 241).

 


18 См. Раздел I данной работы.

 


На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 - 12 - 13 - 14 - 15 - 16 - 17 -На следующую страницу


В РАЗДЕЛЕ:



РЕКЛАМА

При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2020 г.
Политика конфиденциальности