Русский язык. Говорим и пишем правильно: культура письменной речи
На основную страницу Вопрос администратору Карта сайта
Русский язык. Говорим и пишем правильно: культура письменной речи
Поиск
"КОЛОКОЛ" РУССКИЙ ЯЗЫК СТИЛЬ ДОКУМЕНТА ЛИТЕРАТУРА УЧИТЕЛЮ БИБЛИОТЕКА ЭКЗАМЕНЫ СПРАВКА КОМНАТА ОТДЫХА
Главная Библиотека Учебники. Учебные пособия СМИРНОВА Л.А. История литературы конца XIX - начала XX вв.
 

Смирнова Л.А.
История литературы конца XIX - начала XX вв.

Публикуется по книге:
Л.А. Смирнова. Русская литература конца XIX - начала ХХ века, М.: Просвещение, 1993.
Электронная версия подготовлена А.В. Волковой - www.slovesnik.ru

РАЗНООБРАЗИЕ ХУДОЖЕСТВЕННЫХ ИСКАНИЙ

(продолжение)

Яркой фигурой среди сатириконцев был Саша Черный (псевдоним А. М. Гликберга, 1880-1932). Сын провизора, он родился в Одессе, детство провел в Белой Церкви, а затем надолго поселился в Житомире. Провинциальные впечатления во многом предопределили путь сатирика. Литературную известность (*74) А. Гликберг приобрел в Петербурге, когда столицу потрясли события первой русской революции. В это время поэт уже печатался, в разных периодических изданиях. Появившееся в сатирическом журнале "Зритель" стихотворение "Чепуха", полное издевки над генерал-губернатором Треповым, министром внутренних дел Дурново и другими сановитыми "кровопускателями", сразу сделало автора видным деятелем цеха сатириков. В "Чепухе" остроумно обыгрывались образы и ритмы детской шутливой скороговорки "Шел высокий гражданин низенького роста...". Включение в такой контекст правительственных лиц, ироническое воспевание их преступных деяний сообщили пародии редкую остроту. Были написаны и другие, не менее действенные: "К празднику", "Сон", "До реакции", "Балбес", осмеивающие государственных мужей, полицейские, армейские чины. В 1906 г. вышла первая книжка стихов С. Черного.

В период реакции, наступившей после революционного подъема, сатирическое развенчание современности обрело еще более крупные масштабы. Разнообразные замыслы осуществились в "Сатириконе", где С. Черный сотрудничал с момента возникновения журнала. В 1910 г. поэт собрал все опубликованное на страницах "Сатирикона" и выпустил книгу "Сатиры", а в следующем, 1911 г. другую - "Сатиры и лирика". Оба сборника принесли их создателю славу.

В "Сатирах" четко, названиями разделов, определены пути, по которым стремилась авторская мысль. Самым, пожалуй, обобщенным, целенаправленным выглядит "адрес" первой части - "Всем нищим духом". Именно духовное нищенство становится главной мишенью сатирического обстрела. Человеческое убожество наблюдается в неоднородных проявлениях, но вызывает одинаково саркастическую реакцию. Ощущение повсеместной пошлости, однообразия, тупости, окрасившее стихи в начале сборника, далее конкретизировано в определенных сферах, обозначенных подзаголовками: "Быт", "Литературный цех", "Провинция". Три других слагаемых книги: "Невольная дань", "Послания", "Лирические сатиры", не отступают от общей проблематики. Но они гораздо ближе подведены к глубоко волнующим поэта раздумьям о нравственных утратах человека, "невольной дани" жестокому безвременью.

С. Черный нашел выразительный, персонифицированный образ для собирательных понятий тупости и уродства: "Пришла Проблема Пола, румяная фефела, и ржет навеселе". Пошлость предстала в зримом облике ожиревшей и самовлюбленно-бездарной "мадам" ("Пошлость").

Сатирик не стеснялся острых, откровенных штрихов, не боялся заглянуть за пределы дозволенного "приличиями": "Прошу за грубость мне не делать сцен..." Показательное для автора суждение: передачей чисто физических, далеко не благопристойных состояний он часто ограничивал изображение жалких претен(*75)дентов на духовную жизнь. Возникали карикатурные фигуры, чей реальный облик комически не совпадал с затверженными ими громкими словами. Сатирик развенчивал плотоядных пошляков, бесстыдно пытающихся присвоить себе высокое звание интеллигента.

Резко выступал С. Черный против любых профанаций сложнейших вопросов. Идеи времени включались в столь неподходящий для них контекст, вызывали такую смехотворную реакцию персонажа, что некоторые произведения вполне можно назвать политическим анекдотом. Труднейшую социальную проблему о народе и интеллигенции "разрешает" "квартирант" ("Крейцерова соната") в постели с ядреной прачкой, не менее комично "осваивает" культуру столичный житель ("Отъезд петербуржца", "Культурная работа").

С. Черный создает целостный образ "интеллектуала", у которого все побуждения лишены смысла:

Были яркие речи и смелые жесты
И неполных желаний шальной хоровод.
("Интеллигент")

Неоднозначна позиция лирического героя "Сатир". Он будто ощущает некоторую свою связь с этим "утомленным уродом". К нему обращены последние строки стихотворения "Интеллигент":

И сказал я, краснея, тоскуя и злясь:
"Брат! Подвинься немножко".

Тоска и злость тем не менее отнюдь не случайны. Лирическое "я" активно, оно укрупняется до обобщенного "мы", но только для того, чтобы осознаннее и страстнее предсказать обреченность жалких "братьев":

Мы давно живем, как слизни,
В нищете случайных крох.
("Ламентации", также "Желтый дом", "Споры")

Гнев, желчь, отвращение, переполнившие душу автора, выливаются в ядовитые сарказмы:

"Отречемся от старого мира"
И полезем гуськом под кровать.
("Отбой")

Либо в желание откровенного, сокрушительного обличения:

Словами свирепо-солдатскими
Хочется долго и грубо ругаться,
Цинично и долго смеяться.
("Новая цифра. 1910")

При всей остроте мрачных переживаний лирический герой С. Черного чутко ощущает спасительную для всех силу. Прежде всего - объективно существующую. Грязи и пошлости не знают

Конечно - дети, звери и народ.
(*76) Одни - когда со взрослыми не схожи,
А те - когда подальше от господ.
("Пошлость")

Главным противоядием сущему становится авторское тяготение к гармонии и красоте: "В лес! К озерам и девственным елям!" ("Все в штанах, скроённых одинаково...").

Дети, солнце, весна - образ нетленной молодости хранил в своем сердце лирический герой С. Черного. В непонимании этого высшего начала поэт усматривал трагедию людей:

О, дом сумасшедших, огромный и грязный!
К оконным глазницам припал человек:
Он видит бесформенный мрак безобразный
И в страхе, что это навек.
("Опять")

Неизлечимая слепота, подчинение "бесформенному мраку" творили "одинаковость масок", вытеснивших живые лица, придавали самодовлеющее значение мелочам, которые стали "сплетаться в оковы".

"Дом сумасшедших" - модель больного мира - сатирик нашел в "безрадостных городах", где совершалось "городское, ненужное дело". На столичных и провинциальных улицах наблюдал равно бессмысленные сцены:

Жизнь все ярче разгорается:
Двух старушек в часть ведут,
В парке кто-то надрывается -
Вероятно, морду бьют.
("Ранним утром")

Мертвенный городской пейзаж: "Фонари горят, как бельма, липкий мрак навис кругом" - сменялся не менее безжизненной атмосферой гостиных - "В гостях", "Служба Сборов".

Ироническая усмешка над происходящим - постоянная авторская реакция - набирала остроту сарказма там, где речь шла о "сильных мира сего" либо о целостном его состоянии:

И опять зады и бедра...
Но над ними - будь им пусто! -
Ни единого лица.
("Мясо")

Предметы, туалеты, плоть "замещали" в сатирических стихах жизнь и людей. С. Черный, как Тэффи, писал о "человеко-образных" существах, утративших разум и чувства, профанирующих любое занятие. Фальсификация творчества вызвала пристальное внимание сатирика. К "исписавшимся популярностям" (подзаголовок стихотворения), бездарным рифмоплетам, бесстыжим бумагомарателям обращены полные издевки карикатурные портреты, диалоги, зарисовки: "Стилизованный осел", "Переутомление", "Два толка", "Нетерпеливому", "Недержание", "Сиропчик", "Панургова Муза". Оставил С. Черный и острые шаржи на своих современников: "Корней Белинский", "Литераторы на (*77)Капри". Но, пожалуй, особой глубиной отмечены произведения, насыщенные горько-ироническими раздумьями о судьбе русской сатиры в бесславную эпоху.

Опыт великих мастеров - Гоголя, Чехова - позволил подвести печальный итог текущему дню:

Но "смех сквозь слезы" радостью усталой
Не зазвенит твоим струнам в ответ...
Увы, увы... Слез более не стало,
А смеха нет.

За мишурой слов и поз сатирик обнаружил уродливую суть "нормального" существования. И сделал это действенными и экономными средствами. Обличительный акцент сразу достигался обилием низменных, "нудных" бытовых деталей, скажем: "чайник ноет и плюет", "возле раковины щель вся набита пруссаками", "ноет муха у окна" и т. д. Сближение таких реалий интерьера (или городского пейзажа) с обликом и поведением персонажей говорит само за себя. Не случайно так часто упоминаются разного рода насекомые-паразиты, вплоть до названия сатирической картинки "Мухи" - символа ничтожного общества "избранных". Вопиющая бездуховность нередко донесена перечислением проявлений и навыков антиэстетического свойства. В остроумной "Городской сказке" "мадонна" - медичка мгновенно теряет привлекательность, как только заговаривает о единственно для нее понятных подробностях анатомического дела. Произведения сатирика щедро оснащены негативными микрохарактеристиками: "влюбленный и потный" провизор; "кисло-сладкие мужчины"; "шипр и пот", "французский говор", некий "поэт" свою жену "любил сильнее гонорара"... "Сочетания несочетаемого" изобретательны, остро комичны и разоблачительны.

В следующей книге "Сатиры и лирика" были сгущены все мрачные мотивы и акценты. Разделом "Бурьян" открывалась она, потому что "мир бурьяном зла зарос", породив "много рухляди людской". В знакомых будто по прежним зарисовкам города картинах предельно усилены знаки уродства, неподвижности. Чуть ли не ведущим становится мотив всеобщей мертвенности. "Мертвый день растворился в тумане вечернем" ("Санкт-Петербург"). "Крышки свай, безжизненно наги, друг на друга смотрят как враги"; "одичалый дом на островке бродит стеклами слепыми по реке" ("Тучков мост"). "Мертв покой домов - шкатулок" ("У канала ночью"). Лирический герой переживает "Мертвые минуты" - так названо одно из стихотворений. Страшный своей вымороченностью мир обрекает личность на одиночество, пугает " чужими тенями", черными стенами и окнами. Окружающие говорят "мечте цинично "Нет" ("В пассаже"), похваляются своей пошлостью ("Человек в бумажном воротничке"), набивают "неспешно и любовно" животы пищей ("Праздник"). "Страх все растет, гигантский, дикий, волчий" ("Северные сумерки").

(*78) Умерли люди, скворцы и скоты. Воскреснут ли утром для криков и жвачки?

Заметно меняется настрой этой книги С. Черного. Остросатирические, вызывающие издевательский смех стихи уступают место признаниям, исполненным трагического мироощущения. Иронический пафос, разумеется, не слабеет. Но теперь поэт склонен открыть его истоки - душевный надрыв при несовместимости высоких запросов и низменной реальности. "Дерзкие, святые голоса", тщетно рвущиеся к небесам, заглушены чуждыми, дикими звуками:

...Рычание озлобленных ублюдков
И наглый лязг очередных оков...
А рядом, словно окна в синий мир,
Сверкают факелы безумного Искусства:
Сияет правда, пламенеет чувство,
И мысль справляет утонченный пир.
("Безглазые глаза надменных дураков...")

Под страшный скучный "общественный оркестр" рождаются: "радость-парадокс" - "как месть, она воскресла" ("Настроение"); радость - "в бешенстве холодном метать в ничтожных греческий огонь" ("Признание"). Однако и в этом смелом порыве "душа кричит, как пес под колесом!". Потому что месть, проклятья, даже сжигание словом ничтожных не способны спасти "синий мир" красоты:

Цветам земли - невиннейшим и кротким -
Больней всего от этого огня...

Лирический герой сборника "Сатиры и лирика" переживает трагические чувства - гибели Прекрасного и собственного бессилия остановить этот процесс. Боль, крик души непереносимо мучительны. Они между тем дают возможность понять главное, позже о нем сказал сам поэт:

Что под ненавистью дышит
Оскорбленная любовь.
("Книжный клоп...")

В мудром постижении несовершенного мира плетет С. Черный "жалкий венок из полыни", сорванной в "опустелых садах" Прекрасной Любви. Этим деянием открывается раздел книги "Горький мед". Бесчисленны здесь варианты исковерканных, смешных, грязных, лишь по названию любовных отношений: "Так себе", "Амур и Психея", "Страшная история", "Наконец!", "Хлеб", "Ошибка" и др. Верный себе автор находит обличи-тельные "повороты" в общении персонажей, штрихи их уродливого облика, детали активного гнусного быта, заменяющего духовное бытие... В каждом стихотворении заключена целая история, нередко имеющая немалую временную протяженность и неожиданные метаморфозы (поэтому встречаются иронические определения жанра: роман, повесть). И все истории страшны: (*79)пугают обнаженной глупостью и пошлостью. Тем не менее даже в них "просвечивает" природное, оскверненное затем, человеческое тяготение: к "преданности, и вере, и порыву", к оживлению "растоптанного старого венца" любви, к мечте о жизни, "прекрасней рая", об "эдеме и вулкане" в сердце... Анекдотическая реализация таких грез влечет авторский гнев и сарказм. Одновременно - страдание при мысли о погибшей гармонии:

Любовь должна быть счастливой -
Это право любви.
Любовь должна быть красивой -
Это мудрость любви.

С остротой трагических переживаний развивается мотив, лишь обозначенный в предшествующей книге С. Черного. Возросшая до предела душевная боль требует и находит утоление в слиянии с естественным, прекрасным миром природы. Поэт видит в ней неуловимую простым глазом прелесть, таинственную изменчивость состояний и оттенков - вечный и всегда радостный пульс жизни. Подборка стихов на эту тему получила название "Хмель", отражающее восприятие автором пьянящего царства красоты.

Откликов поэта на приветы природы не счесть. Миндальный цвет "на голых ветках вскрылся и сердце взволновал". "Тропинка в зеленые горы" "смущает и радует взоры". Солнце сквозь сизую тучу "шлет вишневый страстный цвет, тускло-матовый, но жгучий". Влюбленное в окружающее многоцветье око угадывает в нем неожиданную взаимосвязь разных проявлений. В чарующих картинах читается свежесть "интимного" наблюдения:

Эти тучи и вода с каждым мигом все чудесней
Чуть баюкают закат колыбельной сонной песней...
("Еле льющаяся зыбь...")

Слияние с "лесом, запудренными далями", "дымно-праздничными деревьями" - этот ряд образов у С. Черного велик - охраняет от "гогочущих кретинов", "наглых жестов", "плоско стертых серых Лишних" - от фальши и глупости общественного маскарада.

В мире ликующих красок, чудесных превращений найдены аналоги священным для С. Черного ценностям. Любовь к детям - одно из самых трепетных и устойчивых его чувств - передана на редкость живо, предметно, вместе с тем с вольной фантазией: "Радость", "Еле тлеет погасший костер". Восприятие музыки отлито в образ, почерпнутый от природы или соотнесенный с нею:

И плывет бессмертный "Лебедь" Грига
По ночному озеру тоски.
("Квартирантка")
В темноте безумолчно играют.
Все вкрадчивее запах горошка,
Все шире лунный разлив.
("Месяц выбелил...")

(*80)Девичьей красоте тоже отыскано соответствие с зарей, вечерним шумом, свежестью снегов и т. д. - так сложен гимн очаровательной Зирэ.

Свой идеал С. Черный обрел в страстном влечении к земной гармонии. Она формировала понятие Прекрасного:

Мысль и воля - мой щит против "всех",
Лес и небо - как нежная правда,
А от боли лекарство - смех.
("Человек")

Немудрено, что сборник "Сатиры и лирика" завершался переводами из Г. Гейне, где было и такое признание:

Я один... Брожу у волн,
Где, белея, пена вьется.
Сколько нежных сладких слов
Из воды ко мне несется...

Лирика, поэтические переживания С. Черного явно теснили его сатиру.

На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 - 12 - 13 - 14 - 15 - 16 - 17 - 18 - 19 - 20 - 21 -На следующую страницу
ТЕМЫ РАЗДЕЛА:
РУССКАЯ ПРОЗА
РУССКАЯ ПОЭЗИЯ
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
УЧЕБНЫЕ ПОСОБИЯ
Словари на GRAMMA.RU
ПРОВЕРИТЬ СЛОВО:
значение, написание, ударение
 
 
 
Рейтинг@Mail.ru
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2018 г.
При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Политика конфиденциальности