Русский язык. Говорим и пишем правильно: культура письменной речи
На основную страницу Вопрос администратору Карта сайта
Русский язык. Говорим и пишем правильно: культура письменной речи
Поиск
"КОЛОКОЛ" РУССКИЙ ЯЗЫК СТИЛЬ ДОКУМЕНТА ЛИТЕРАТУРА УЧИТЕЛЮ БИБЛИОТЕКА ЭКЗАМЕНЫ СПРАВКА КОМНАТА ОТДЫХА
Главная Библиотека Учебники. Учебные пособия
 

Фердинанд де Соссюр
Курс общей лингвистики1. Извлечения.

Публикуется по книге:
Звегинцев В.А. "История языкознания XIX и XX веков в очерках и извлечениях." Часть 1. М., 1960
Электронная версия подготовлена А.В. Волковой - www.slovesnik.ru

ДИАХРОНИЧЕСКАЯ ЛИНГВИСТИКА

Общие положения

Диахроническая лингвистика изучает отношения не между сосуществующими элементами данного состояния языка, но между сменяющимися последовательными во времени элементами.(*353)

В самом деле, абсолютной неподвижности не существует вовсе; все части языка подвержены изменениям; каждому периоду соответствует более или менее заметная эволюция. Она может быть различной в отношении быстроты и интенсивности, но самый принцип от этого не страдает; поток языка течет непрерывно; течет ли он спокойно или стремительно, это уже вопрос второстепенный.

Правда, эта непрерывная эволюция весьма часто скрыта от нас вследствие того, что внимание наше сосредоточивается на литературном языке; как мы увидим ниже, литературный язык наслаивается на язык народный, т. е. на язык естественный, и подчиняется иным условиям существования. Поскольку он уже сложился, литературный язык в общем проявляет устойчивость и тенденцию оставаться себе подобным; его зависимость от письма обеспечивает за ним еще большую сохранность. Литературный язык не может, следовательно, служить для нас мерилом того, до какой степени изменчивы естественные языки, не подчиненные никакой литературной регламентации.

Объектом диахронической лингвистики является в первую очередь фонетика, вся фонетика в целом; в самом деле, эволюция звуков несовместима с понятием «состояния»; сравнение фонем или сочетаний фонем с тем, чем они были раньше, сводится к установлению диахронического факта. Предшествовавшая эпоха может быть в большей или меньшей степени близкой, но если она сливается со следующей, то фонетическому явлению уже более места нет; остается лишь описание звуков данного состояния языка, а это уже дело фонологии. Диахронический характер фонетики вполне согласуется с тем принципом, что ничто фонетическое не является значимым или грамматическим в широком смысле слова. При изучении истории звуков какого-либо слова можно игнорировать его смысл, рассматривать лишь его материальную оболочку, выделять из него звуковые отрезки, не задаваясь вопросом, имеют ли они значение или нет. Можно, например, ставить вопрос, во что превращается в аттическом диалекте греческого языка ничего не значащее сочетание -ewo-. Если бы эволюция языка сводилась к эволюции звуков, еще резче противопоставились бы по своему содержанию обе части лингвистики; выяснилось бы, что диахроническое равно неграмматическому, а синхроническое — грамматическому.

Но только ли звуки видоизменяются во времени? Слова меняют свое значение; грамматические категории эволюционируют; есть и такие, которые исчезают вместе с формами, служившими для их выражения (например, двойственное число в латинском языке). А раз у всех фактов ассоциативной и синтагматической синхронии есть своя история, то как же сохранить абсолютное различение между диахронией и синхронией? Оно становится весьма затруднительным, как только мы выходим из сферы чистой фонетики. Заметим, однако, что многие изменения, считаемые грамматическими, сводятся к фонетическим изменениям. В немецком языке создание грамматического типа Hand : Hände взамен hant : hanti (*354) всецело объясняется фонетическим фактом. Равным образом фонетический факт лежит в основе такого типа сложных слов, как Springbrunnen — фонтан, Reitschule — школа верховой езды и т. д.; в древневневерхненемецком языке первый элемент был не глагольный, а именной: beta-hus означало дом молитвы; но после того как конечная гласная фонетически отпала (beta-bet и т д.), установился семантический контакт с глаголом (beten — молиться и т. п.) и Bet-haus стало означать дом, где молятся.

Нечто подобное произошло и в тех сложных словах, которые в древнегерманском языке образовывались со словом lîch — внешний вид (ср- mannolîch — имеющий мужской вид, redolîch — имеющий разумный вид). Ныне во множестве прилагательных (ср. verzeihlich — простительный, glaublich — вероятный и т. д.) lich превратилось в суффикс, сравнимый с французским суффиксом в словах pardon-able, croy-able и т. д., и одновременно изменилась интерпретация первого элемента: в нем теперь усматривается не существительное, но глагольный корень; это объясняется тем, что в некоторых случаях вследствие падения конечной гласной первого элемента (например, redo-red-) этот последний уподобился глагольному корню (red- от reden).

Во всех этих случаях и во многих других, сходных с ними, различение диахронического и синхронического остается очевидным; следует это помнить, чтобы легкомысленно не утверждать, будто мы занимаемся исторической грамматикой, тогда как в действительности мы только переходим от изучения фонетических изменений в диахроническом разрезе к изучению вытекающих из них последствий в разрезе синхроническом.

Но эта оговорка не снимает всех затруднений. Эволюция любого грамматического факта, ассоциативной группы или синтагматического типа несравнима с эволюцией звука. Она не представляет собой простого явления; она разлагается на множество частных фактов, только часть которых относится к фонетике. В генезисе такого синтагматического типа, как французское будущее prendre ai (буквально — взять имею), превратившееся в prendrai (возьму), различаются по меньшей мере два факта: один психологический — синтез двух элементов понятия, другой фонетический и зависящий от первого — сведение двух ударений словосочетания к одному (prendre ai - prendrai).

Спряжение германского сильного глагола (тип совр. нем. geben — давать, gab, gegeben и т. п., ср. греч. leipσ — оставляю, élipon, léloipa и т. п.) в значительной мере основано на так называемом абуляте (перегласовке) коренных гласных. Эти чередования, система которых вначале была довольно простой, несомненно явились в результате чисто фонетического явления, но для того чтобы(*355) эти противопоставления получили функциональное значение, потребовалось, чтобы первоначальная система спряжения упростилась в результате целого ряда всяческих изменений: исчезновение многочисленных разновидностей форм настоящего времени и связанных с ними смысловых оттенков, исчезновение имперфекта, будущего и аориста, исчезновение удвоения в перфекте и т. д. Все эти перемены в которых нет ничего по существу фонетического, сократили глагольное спряжение до ограниченного количества форм, где чередования основ приобрели первостепенную смысловую значимость. Можно, например, утверждать, что противопоставление е : а более значимо в geben : gab, чем противопоставление е : о в греч. leipσ : léloipa, вследствие отсутствия удвоения в немецком перфекте. Итак, хотя фонетика тем или другим образом и вторгается то и дело в эволюцию, все же она не может ее объяснить целиком; по устранении же фонетического фактора получается остаток, казалось бы, оправдывающий представление об «истории грамматики»; вот тут-то и лежит настоящая трудность; различение между диахроническим и синхроническим, сохранить которое обязательно нужно, потребовало бы сложных объяснений, несовместимых с рамками этого курса.

1Соцэкгиз, М., 1933. Перевод А. М. Сухотина.
На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 - 12 - 13 - 14 - 15 - 16 - 17 -На следующую страницу
ТЕМЫ РАЗДЕЛА:
РУССКАЯ ПРОЗА
РУССКАЯ ПОЭЗИЯ
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
УЧЕБНЫЕ ПОСОБИЯ
Словари на GRAMMA.RU
ПРОВЕРИТЬ СЛОВО:
значение, написание, ударение
 
 
 
Рейтинг@Mail.ru
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2018 г.
При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Политика конфиденциальности