Культура письменной речи - gramma.ru

НАЙТИ

 
ГлавнаяБИБЛИОТЕКА Литературоведение. Критика «ВЕРШИНЫ»

Г.А. Бялый

НЕИЗБЫВНОЕ, БОДРОЕ, ГЕРОИЧЕСКОЕ
("Соколинец", "Слепой музыкант", "Река играет" В. Г. Короленко)

Публикуется по книге: Вершины: Книга о выдающихся произведениях русской литературы/
Сост. В.И. Кулешов - М.: Дет.лит., 1983.
Электронная версия подготовлена А.В. Волковой

 

(*357) В. Г. Короленко прожил свою жизнь удивительно ярко и талантливо. У него был особый дар: он умел историю и жизнь общества воспринимать как личное свое дело. Недаром одно из лучших его произведений и самое крупное по объему - "История моего современника" - это рассказ писателя о себе самом как о современнике своей бурной эпохи. Детские его годы овеяны были ожиданиями близких перемен, толками о бунтах мужиков, об освобождении крестьян. Потом пришли новые веяния, связанные с борьбой за "землю и волю". Началось, говоря словами Короленко, "незаметное просачивание струйки того наводнения", которое много лет спустя "унесло трон Романовых".

Короленко был свидетелем, современником и участником этого процесса. Он участвовал в нем не как революционер, но и не как наблюдатель. У него было "страстное желание вмешаться в жизнь, открыть форточку в затхлых помещениях, громко крикнуть, чтобы рассеять кошмарное молчание общества...". Он считал себя "партизаном", при(*358)званным защищать "право и достоинство человека всюду, где это можно сделать пером".

Не удивительно, что в годы молодости он не раз подвергался преследованиям. Его ссылали за составление коллективного протеста студентов Петровской сельскохозяйственной академии, за "сообщество с главными революционными деятелями", за мнимую попытку побега из ссылки, за мужественный отказ от присяги Александру III. Он отбывал ссылку в Вятской губернии, потом в Якутской области, он сидел в тюрьмах Тобольска и Иркутска, в Нижегородской тюрьме. Петербургском доме предварительного заключения. Там была закончена повесть "В дурном обществе", в Вышневолоцкой пересыльной тюрьме написана "Чудная", на арестантской барже по дороге из Тобольска в Томск - очерк "Ненастоящий город". Когда первый рассказ Короленко появился в печати, его автор находился во второй ссылке. Так было в молодости. Но и в зрелые годы Короленко, уже известного писателя, привлекали к ответственности за разные "литературные преступления". При всем том Короленко никогда не считал себя ни жертвой, ни подвижником, он шел по своему пути бодро и даже весело. Недаром Чехов сказал однажды, что не только идти рядом с Короленко, но и следовать за ним весело.

В молодости на Короленко оказал сильное влияние Н. А. Добролюбов. В статье "Забитые люди" (1861), посвященной Достоевскому, критик говорил о том, что большая часть униженных и обездоленных людей, которых считают пропавшими и умершими нравственно, "все-таки крепко и глубоко, хотя и затаенно даже для себя самих, хранит в себе живую душу и вечное, неисторжимое никакими муками сознание собственного человеческого права на жизнь и счастье"1. Эти слова учителя молодости Короленко могли бы быть поставлены эпиграфом к его произведениям, которые мы избрали: "Соколинцу", "Слепому музыканту" и "Река играет". Они далеки друг от друга, но всех их объединяет общая идея.

"Соколинец" (1885) имеет подзаголовок "Из рассказов о бродягах". О сибирских бродягах писали многие - беллетристы, очеркисты, публицисты писали о них как о жертвах судьбы и обстоятельств, как о порождении общественных условий, как о несчастных отщепенцах, отбившихся от (*359) крестьянского общинного "мира", писали и как о лихих людях, опасных для мирного населения. В рассказе Короленко "Убивец" ямщик говорит о таких людях: "Ни у них хозяйства, ни у них заведениев. Землишку, слышь, какая была, и ту летось продали. Теперь вот рыщут по дорогам, что тебе волки. Житья от них не стало". И в самом деле, это был чрезвычайно разношерстный люд, объединенный одним только признаком - разрывом связей с "порядочным" оседлым обществом.

В рассказе Короленко это беглые сахалинские каторжники. В центре повествования - один из таких беглецов, теперь оседлый житель, у него свое хозяйство, живет он "честно и благородно", имеет хорошего конька, корову, бычка по третьему году, пашет землю, пользуется уважением соседей и понимает, что "это гораздо лучше, нежели воровать или наипаче еще разбойничать". Все это так, но когда судьба сводит его ночью в глухой якутской стороне с молодым политическим ссыльным, в котором без труда узнаются черты автора, то бывший бродяга рассказывает не о нынешнем своем благополучии, которым, впрочем, гордится, а о своем побеге с Соколиного острова, как называют Сахалин арестанты. Рассказ Василия (так зовут бродягу) - это целая эпопея отчаянной бродяжьей борьбы за волю, а "соколинец" - он сам. Недаром это прозвище вызывает в сознании образ сокола: сокол - птица смелая, вольная и - хищная. И у героев рассказа Короленко ярко проявляются свободолюбие, удаль, молодечество и - одновременно - жестокость. В ту самую ночь, когда пароход с арестантами плыл по Японскому морю на Сахалин, "серое кандальное общество казнило своих отступников", и в этом страшном деле, возможно, принимал участие и сам Василий.

Старик Буран, опытный бродяга, дважды бегавший с Сахалина, согласился сопровождать новую партию беглецов, но под влиянием старческих немочей и мрачных предчувствий в последний момент чуть было не смалодушествовал и тем едва не подвел под плети своих товарищей. Но ему напомнили про суровые законы артели; впрочем, старый бродяга и сам знал, что его ожидает за вину перед товарищами. "Знаю,- сказал Буран сумрачно,- сделают крышку, потому что стою... Не честно старому бродяге помирать такою смертью".

-Автор знает правду о своих героях и рассказывает о ней без сентиментальности и без дешевого морализирования. (*360) Он знает, что официальный закон не менее суров к ним, чем их собственные неписаные правила, что за провинности и неподчинение их ожидает порка, а иной раз и расстрел, а в случае бунта на пароходе командиру стоит только крикнуть в машинное отделение несколько слов команды, и в арестантское помещение будут пущены из машинного отделения струи горячего пара, точно в щель с тараканами. В рассказе Василия о побеге есть потрясающий эпизод о том, как беспощадно расправились беглецы с солдатами на кордоне, но ведь и те хотели их накрыть сонными, "как тетеревей". Да и вообще, как наставляет своих товарищей Буран, "кордону-то, небось, с нашим братом возиться некогда... Где увидел, тут уложил с ружья - и делу конец". Недаром бродяги говорят о себе: "едим прошеное, носим брошеное, помрем,- и то в землю не пойдем". И хоть говорят они подчас такие слова, чтобы разжалобить слушателя, но про себя твердо знают, что это сущая правда, что "так оно и по-настоящему точка в точку выходит". Знают они также, что если даже их стремление повидать родину осуществится и их сказочное упорство увенчается успехом, то все равно счастье возвращения в родные места будет очень недолгим: там их "всякая собака за бродягу знает. А начальства-то много, да начальство-то строго... Долго ли на родине погуляешь,- опять тюрьма!". Вот почему герои "Соколинца" - люди великой тоски. "Ох, и люта же тоска на бродягу живет!" - с глубоким чувством восклицает Василий.

И все-таки надежда никогда не оставляет их, а в способности сохранить надежду даже вопреки неумолимым обстоятельствам заключена великая жизненная сила. Сибирский же бродяга, как сказано в одном из очерков Короленко, это "воплощенная надежда, ее носитель, ее рыцарь". И рассказ Василия поэтому запечатлелся в уме автора не трудностью пути, не лишениями, не лютой бродяжьей тоской, не жестокостями жизни и людей, а поэзией "вольной волюшки", "призывом раздолья и простора, моря, тайги и степи".

Этот яркий романтический свет, который бросает Короленко на все события и перипетии рассказа, появляется в предпоследней главе, но возникает он не внезапно, а подготавливается всем ходом повествования и связан он не только с героями бродяжьей эпопеи, но и с образом автора-повествователя, человека, в уме и сердце которого заключе(*361)ны возможности и силы, нужные для того, чтобы поднять очерк из жизни сибирских бродяг на пьедестал высокой романтики.

В первых же строках рассказа возникает образ автора, погруженного в глубокую тоску на чужбине в якутской юрте, среди ночного мрака, когда подавленное, но неотвязное горе "явственно шепчет ужасные роковые слова: "навсегда... в этом гробу, навсегда!..". Молчание, мрак, одиночество, холод и жуть, притаившаяся ночь, "охваченная ужасом - чутким и напряженным",- все эти романтико-символические образы рисуют душевное состояние человека, доведенного почти до отчаяния впечатлениями мертвящей действительности. И вместе с тем душа этого человека открыта и для других, светлых впечатлений. Автор разжигает огонь в камельке, что-то яркое, живое и торопливое врывается в юрту, все чудесно преображается, образы мрака и смерти сменяются символами веселого огня и радостного воскресения. Свет побеждает тьму, пусть только на время, но все-таки побеждает; победа света, значит, возможна.

В этот момент повествования и появляется бродяга Василий, человек иного склада характера, иного социального облика, и, оказывается, что, несмотря на внешнее спокойствие, он тоже одержим тоской, неудовлетворенностью, горьким сознанием, что "наша-то сторона, Рассея" далеко и что серая жизнь, которую он ведет здесь, не про него. Потом автор понял, что из глубины души в нем подымались уже призывы тайги и его манила уже "безвестная, заманчивая и обманчивая даль". У автора с героем есть внутреннее родство, они оба люди романтического склада души, люди больших надежд и ожиданий. Короленковские бродяги, в особенности Василий и Буран, многое понимают и многое чувствуют. Когда Василий говорит: "Каменный берег весь стоном стонет, море на берег лезет", то в этой простой фразе слышится голос поэта, наделенного чутьем природы. Вспомним и рассказ о том, как бродяги прощаются с могилой их вожака Бурана: "Оглянулись все, сняли шапки... За нами, сзади, Соколиный остров горами высится, на утесике-то Буранова кедра стоит..." Это напевный голос народного сказителя, по стилю, настроению и гуманному чувству близкий сердцу автора.

И все-таки автор отделяет себя от своего героя. Он сохраняет свою самостоятельность, он чувствует, что герой его борется только за личное свое счастье, что он человек (*362) стихийных порывов, а не сознательной мысли. Автор понимает душой и ценит умом стихийное и сильное своей непосредственностью стремление угнетенного человека вырваться на свободу, подышать вольным воздухом тайги, но куда приведет эта вырвавшаяся на свободу энергия и сила, он сказать не может. "Куда? - спрашивает он и после тревожного раздумья повторяет свой вопрос: "Да, куда?..", но ответа не дает. О Василии мы знаем только, что он бросает свое хозяйство и снова уходит в тайгу вместе со старым товарищем, который занимается теперь чрезвычайно опасным и сурово караемым промыслом - доставкой спирта на прииски в обмен на золото. Словом, автор не идеализирует бродягу, который своим рассказом о побеге так сильно взбудоражил его кровь. Он ищет в сердцах темных и забитых людей черты упрямого непокорства, жажду воли и простора и окружает поэтическим ореолом эти благородные свойства человеческого духа там, где их находит. Он верит, что и в мертвящих условиях жизни в душе человеческой не угасает надежда на лучшую долю, что свет во тьме светит, и тьма не обнимет его.

Ни над одним своим произведением Короленко не работал так сосредоточенно и напряженно, как над "Слепым музыкантом". Впервые он опубликовал его в 1886 году в газете "Русские ведомости", в том же году переработал его для журнала "Русская мысль", потом в 1888 году внес изменения в текст отдельного издания и наконец, в 1898 году, готовя уже шестое издание рассказа, опять дополнил и переработал его.

Читатели и критики сразу же встретили рассказ более чем сочувственно, они хвалили богатство языка, красоту пейзажей, общий поэтический строй произведения, но автора эти похвалы не радовали. Он говорил, что если ничего, кроме "перезвона красивой стилистики", в рассказе нет, то чем скорее он потонет в ворохе старых газет, тем лучше. Писателю казалось, что главная мысль "Слепого музыканта" осталась непонятой.

Между тем уже самим заглавием - "Слепой музыкант" - Короленко определил одну из важных тем своего произведения. Действительно, главный его герой - слепой, то есть человек, обделенный природой, лишенный способности видеть. Но при этом он - музыкант, а значит, от (*363)природы он наделен тонким и острым слухом, музыкальным талантом. Таким образом, он одновременно и "унижен", и "возвышен" природой. Тема зависимости человека от природы, от биологических ее законов, определяет существенную сторону этого произведения, именно - его научную основу. Внимание автора к вопросам естествознания совсем не удивительно: Короленко, как и его современники - Чехов и Гаршин - естественник по образованию. В студенческие годы в Петровской сельскохозяйственной академии он с увлечением слушал лекции Климента Аркадьевича Тимирязева. Одну из его лекций Короленко пересказывает в повести "С двух сторон", где великий ученый, которому было тогда немногим более тридцати лет, выведен под именем Изборского, худощавого человека с тонким, выразительным лицом и прекрасными большими серыми глазами. Учение Тимирязева о жизни растений, имевшее широкий общебиологический смысл, оказало большое влияние на будущего писателя. Пристально интересовался Короленко также вопросами физиологии, биологии, научной психологии.

При внимательном чтении "Слепого музыканта" не трудно обнаружить отголоски тех естественнонаучных идей, которые помогли писателю понять и художественно раскрыть внутренний мир слепого мальчика. Так, большое место в рассказе занимает теория Э. Геккеля, который вслед за Дарвином утверждал, что человека нельзя понять, если рассматривать его вне общей и последовательно развивающейся картины эволюции всего животного мира. Э. Геккель сформулировал так называемый биогенетический закон, устанавливающий взаимосвязь и взаимозависимость между индивидуальным развитием особи и развитием ее предков. О судьбе своего героя, мальчика с закрытыми навсегда окнами души, Короленко рассуждает в духе этой естественнонаучной теории. Природа, считает он, передала слепому опыт предшествующих поколений, внутреннюю способность зрения, и только непонятный случай лишил его возможности осуществить его внутреннюю способность. Будучи звеном в общей цепи человеческого рода, герой Короленко наделен потребностью видеть, и эта неутоленная потребность, эти, как пишет Короленко, "бессознательные толчки природы" еще более усугубляют трагизм положения мальчика.

Но от той же природы, как уже было сказано, герой (*364) рассказа получает и некую "компенсацию" - необычайно обостренное восприятие звуков. Может быть, замена световых восприятии звуковыми и будет для мальчика выходом из трагической ситуации? Художественному решению этого вопроса и посвящен "этюд" Короленко.

Автор не случайно именно так определил жанр своего повествования. Прямой смысл французского слова "этюд" - это изучение, исследование. Слово это имеет и побочные значения (например, зарисовка с натуры), но так или иначе все они связаны с основным. Во вступлении "От автора" к последней редакции своего рассказа Короленко, объясняя причину его переработки, ссылается, как обычно делают ученые, готовя новые издания своих трудов, на новые наблюдения, уточняющие и подтверждающие ранее выдвинутую гипотезу. Новые наблюдения возникли у Короленко во время его встречи с двумя слепыми звонарями; как подчеркивает писатель, этот важный для него эпизод он "занес в свою записную книжку прямо с натуры". "...В такой работе,- писал Короленко о "Слепом музыканте",- художественно-творческий процесс тесно связывается и идет параллельно с аналитической мыслью, работающей по строгим правилам научного анализа, только, конечно, художник значительно свободнее в гипотезах".

Говоря о научной основе "Слепого музыканта", следует помнить, что начиная со второй половины XIX века естествознание оказывало значительное воздействие на общественные науки и, в частности, на социологию, причем это влияние было весьма сложным и неоднозначным. Физиология, биология, психология иногда служили надежным основанием для социальных наук, подтверждая и углубляя их выводы. Иногда же естественные науки как бы совсем "завоевывали" область исследований социальных, и наука об обществе полностью попадала под влияние законов, открытых науками естественными. Яркий тому пример - теория "социального дарвинизма". Создатели этой очень популярной теории поступали до примитивности просто: законы, открытые Дарвином, они целиком переносили на жизнь человеческого общества. Тогда получалось, что в обществе господствуют законы борьбы за существование, естественного отбора, приспособляемости и т. д. Ссылками на учение Дарвина сторонники этой теории оправдывали жестокие законы современной общественной жизни и считали неизбежным приспособление к ним.

(*365) Народнический социолог и отчасти биолог, критик и публицист Н. К. Михайловский, многие взгляды которого Короленко усвоил еще в ранней молодости, в работе "Теория Дарвина и общественная наука" ссылается на мнение ученых-естественников, разделивших все живые существа на два типа: первый тип - "практический", второй - "идеальный". По логике рассуждений Н. К. Михайловского, "практический тип", перенесенный из биологической сферы в социальную,- это человек, приспособившийся к современным социальным условиям. Такое приспособление происходит за счет утраты полноты и гармоничности существования, личной свободы, требований совести, альтруистических порывов, то есть всего того, что присуще только человеку и что выделяет его из животного мира. Человек же "идеального типа" не будет приспосабливаться к существующим социальным условиям, заглушая в себе все человеческое, а будет пытаться изменить их, даже если практической пользы в данный момент от его усилий трудно ожидать. В тяжелые годы реакции 80-х годов, когда Короленко работал над "Слепым музыкантом", такой подход к человеку был как нельзя более актуальным.

Все условия для того, чтобы благополучно приспособиться к среде и обстоятельствам, есть и у героя "Слепого музыканта". Трудности материальные для него не существуют - он родился в богатой семье, у него добрая и отзывчивая мать, умный учитель, верная подруга, которая станет его женой. Значит, для разумного и неизбежного приспособления к окружающему его миру ему нужно только погасить в себе неясные "толчки природы". О том, как происходит борьба "идеального" и "практического" начала в человеке, и рассказывается в "Слепом музыканте".

Сюжет "Слепого музыканта" включает в себя два повествования. Первое - о том, как слепорожденный мальчик инстинктивно тянулся к свету: здесь речь идет о естественной природе человека, протестующей против частного случая нарушения ее общих законов. Второе повествование удаляется от биологических свойств человека и касается прежде всего его социальных чувств. Это история о том, как подавленный личным несчастьем человек поборол в себе эгоистическую сосредоточенность на собственном страдании и сумел выработать активное сочувствие ко всем обездоленным людям. Общественное чувство выступает в рассказе как особый оздоровляющий инстинкт, развитие которого (*366) может восстановить даже нарушенную слепыми природными силами гармонию человеческого существования.

Органическое соединение этих двух повествований, необходимое Короленко для того, чтобы раскрыть диалектику природного и общественного начала в человеке, потребовало от писателя создания сложной системы характеров и сложных взаимоотношений между ними. Впрочем, на первый взгляд кажется, что это совсем не так. Прежде всего бросается в глаза, что в "Слепом музыканте" перед нами только положительные герои. Некоторый сентиментально-идиллический оттенок рассказа именно этим, вероятно, и определяется. Добра, великодушна, нежна мать Петра Попельского, глубоко любящая своего сына. Искренние симпатии читателей вызывает и дядя героя рассказа Максим Яценко. "Забияка", "дуэлянт", он смело выступает против мнения окружающих его благомыслящих шляхтичей, на любезности панов отвечает дерзостями, а мужикам спускает своеволие и грубости. Он смело примкнул к такому же забияке и "еретику" Гарибальди, под знаменами которого сражался за свободу Италии. Подруга Петра Эвелина - это воплощенное самопожертвование, негромкое, скромное, не осознающее себя и тем более истинное.

Роль учителя в этом рассказе принадлежит прежде всего гарибальдийцу Максиму. Он создает программу воспитания слепого мальчика, справедливо полагая, что нельзя оберегать его от всех тех трудностей, которые неминуемо встретятся на его пути. И ему действительно удается разрушить ту искусственную оранжерейную обстановку, которой окружила Петра любящая и считающая себя виноватой перед сыном мать. Строго рациональная система воспитания оказывает благодетельное влияние на развитие слепого мальчика, но есть один пункт, где эта система оказывается бессильной. Поступая "практично" и "рационально", Максим пытается ограничить сферу интересов своего воспитанника только пределами доступного для него мира, тем самым направляя развитие слепого Петра по пути формирования "практического" типа.

На один из основных вопросов, поставленных Короленко в "Слепом музыканте", может ли человек тосковать по "неизведанному и недостижимому", гарибальдиец Максим, приступая к воспитанию Петра, не сомневаясь, ответил бы: нет, не может. И потому он не раз с изумлением останавливается перед непонятными для него "толчками приро(*367)ды", принуждающими героя рассказа стремиться к постижению для него недоступных, но необходимых сторон мира.

Практичность и рационализм Максима приводят к тому, что он, человек, проповедующий активность и борьбу с враждебными силами, сам того не замечая, требует от своего воспитанника смирения и покорности перед неблагоприятными для него обстоятельствами. "Мальчику остается только свыкнуться со своей слепотой, а нам надо стремиться к тому, чтобы он забыл о свете",- убеждает Максим Анну Михайловну. И все-таки трезвому рационалисту Максиму приходится склонить свою "квадратную" голову перед непонятными для него тайнами человеческого духа. Оказывается, можно "мечтать о невозможном" и даже интуитивно воспринимать это невозможное. "Он многое знает... "так",- говорит о Петре его подруга Эвелина, имея в виду знание инстинктивное, подсознательное, интуитивное.

Вопрос о значении интуиции, о соотношении рационального и подсознательного элемента в процессе постижения мира - еще одна важная тема "Слепого музыканта". Если решающее влияние на формирование личности слепого мальчика оказали "толчки природы", давление опыта предшествующих поколений, то естественно, все это и выдвигало на первый план интуицию, инстинкт, неосознанные порывы. Развитие действия рассказа показывает непреоборимую власть интуитивного начала в душе слепого: детские сны, в которых слепой что-то "видит", стремление различить пальцами на ощупь различную окраску цветных лоскутков или перьев аиста, страстный порыв к свету под влиянием любви, попытки "окрашивания" звуков. Наибольшей силы достигает утверждение интуитивного начала в сцене мгновенного прозрения Петра под влиянием известия о том, что его сын родился зрячим. Интуиция выступает в рассказе Короленко как мощная сила, вызывающая громадное и плодотворное напряжение психических сил и возможностей человека. Пусть интуитивные, смутные порывы к неизведанному причиняли Петру глубокие страдания, они были в то же время для него зовом живой жизни, выводившими его из состояния одиночества и обособленности от остального человечества. Они не позволяют герою "Слепого музыканта" успокоиться на тех скудных радостях, которые может дать жизнь слепому, они спасают его от состояния жалкого довольства, вызывают беспокойство, тревогу и возмущение своей судьбой.

(*368) В то же время сами по себе они могут привести лишь к обостренному ощущению личного горя, к слепому эгоистическому страданию. Толчки природы своей бессознательной работой устанавливают связь индивида с человеческим родом, но этого для живого человека недостаточно. Нужна еще непосредственная связь с обществом, с эпохой, с людьми своего времени.

Осознав важность внеличного "биологического" опыта, Максим стремится расширить и обогатить его также внеличным опытом социальным. Здесь Максим оказывается вполне на высоте положения. Он знакомит своего воспитанника с героическими традициями народа, разрушает усадебный покой его жизни, приводит его в соприкосновение с представителями "интеллигентски-народнического идеализма". Он же читает ему суровый урок, объясняя, насколько его слепое отчаяние отдает равнодушием к страданиям других обездоленных. Под его воздействием слепой музыкант оставляет свой благополучный дом, уходит к нищим слепцам, делит тяжести и лишения их жизни, поет их песни, узнает слепое и зрячее горе других людей и под влиянием всего этого претворяет свои личные порывы к невозможному, в стремление осуществить свою общественную задачу, напомнив своими музыкальными импровизациями "счастливым о несчастных". Так "прозревает" слепой музыкант. Это был человек живой, талантливый, чуткий, а такой человек, по мысли Короленко, не может довольствоваться урезанным счастьем. Он будет метаться и тосковать, предаваться слепому отчаянию, мучить себя и других, но все-таки он будет бороться за свое право на "свет" против силы стихийного случая.

Стремление человека к полноценности, к счастью, хотя и неизведанному, но заложенному в свойствах человеческой природы,- этот мотив характерен не только для "Слепого музыканта", он звучал и в "Сне Макара", и в таких рассказах, как "Соколинец", "Убивец", "Ат-Даван", "Марусина заимка". Что-то неопределимое и непреодолимое мешает героям Короленко превратиться в "практический тип", приспособиться к окружающей среде и обстоятельствам, сколь бы логичным и оправданным ни казалось такое приспособление.

Оно невозможно для всякого человека, если у него есть искра божия, тем менее оно возможно для человека с артистическим талантом.

(*369)Здесь перед нами встает вопрос об искусстве, о его роли в жизни человека, общества.

Искусство вошло в жизнь слепого так же стихийно и незаметно, как и другие жизненные впечатления. Это было что-то смутное и неопределенное, тревожившее его детские сны, чему он сам не мог вначале ни придумать названия, ни найти объяснения. Оказалось, что это были переливчатые звуки свирели, которые неслись откуда-то, смешиваясь с шорохом южного вечера. Таким образом, источником первых художественных впечатлений слепого была безыскусственная народная поэзия, первым его учителем музыки был простой мужик - дударь Иохим. Потом, когда ученичество кончилось, народное творчество вошло в искусство Петра как естественная готовая форма, в которую отливались личные его переживания, а затем и его общественные настроения. Личное творчество и народное искусство органически объединились в его композициях. Народные напевы звучали в его импровизации, отразившей чувства, овладевшие им после любовного объяснения с Эвелиной, народная же мелодия: "Подайте слипеньким... ради Хри-и-стааа-а" - напоминала "счастливым о несчастных" во время первого публичного дебюта слепого музыканта.

Но не только в этом значение народного искусства. Секрет вечной жизненности народной поэзии, по Короленко, в том, что она полна воспоминаний об исчезнувшей, но все-таки живой народной старине, о героическом прошлом народа. Этим "народное предание" и призвано обогатить искусство современного общества. Однако при всех своих связях с поэзией героических народных воспоминаний, особенно важных "среди будничного и серого настоящего дня", искусство современное не может ограничиться поэзией былой борьбы.

Есть в "Слепом музыканте" важный эпизод, в котором Короленко проводит резкую грань между романтикой исторического прошлого и романтикой сегодняшних стремлений. Во время экскурсии в монастырь молодежь набрела на могилу слепого бандуриста, павшего в далеком прошлом в бою с татарами. Молодые люди растроганы героической романтикой минувших времен.

"- Что должно было исчезнуть - исчезло,- сказал Максим как-то холодно.- Они жили по-своему, вы ищите своего".

(*370) Максим рассказывает молодым спутникам историю своей жизни, полную поисков, тревог, борьбы.

"- Что же остается нам? - спросил студент после минутного молчания.

- Та же вечная борьба.

- Где? В каких формах?

- Ищите,- ответил Максим кратко".

Это же говорил своим современникам и Короленко. Он не предписывал, какие формы должна принять эта борьба, он говорил лишь, что эти формы должны быть найдены, свои для каждого поколения. В период реакции многие оправдывали себя невозможностью борьбы, ее бесплодностью, а в своих страданиях видели некую трагическую "заслугу". Короленко утверждал, что в страдании самом по себе нет заслуги, оно бывает порою слепо и эгоистично. Заслуга в преодолении страданий и в борьбе за счастье; недаром сказано в очерке Короленко "Парадокс": "Человек создан для счастья, как птица для полета".

Представление о счастье всегда связывается в сознании человека с образами света и солнца. Изображение переживаний слепого, то есть человека, лишенного этих естественных благ, создание картины мира в его восприятии - все это поставило перед Короленко очень сложную художественную задачу. Выключение зрительных впечатлений придавало изображаемому миру особую окраску, лишенную зрительной определенности, ясности, более смутную, связанную с шумами, шорохами, со звуками без оптического дополнения. Самый замысел повести придавал ей, таким образом, характер художественного эксперимента.

Задача показать мир в восприятии слепого, мир, лишенный красок и линий, заставляла Короленко усилить звуковую, музыкальную сторону произведения. Изображение внутренних переживаний обычно сопровождается параллелями и сопоставлениями с внешним миром; здесь также приходилось ограничиваться слуховыми представлениями. Мир, показанный сквозь призму восприятия слепого, утрачивал конкретную" предметность, приобретал характер чего-то смутного, неопределенно грустного, туманно-меланхолического, наполненного шелестом листьев, шепотом травы и неопределенными вздохами степного ветра.

Короленко создает в "Слепом музыканте" звуковые пейзажи. Такова картина весенней природы в первой главе повести. Ее основное настроение образует "торопливая (*371) весенняя капель", которая стучит "тысячью звонких ударов", подобно "камешкам, быстро отбивавшим переливчатую дробь". Таков и пейзаж возле мельницы в сцене любовного объяснения Петра и Эвелины. "Было тихо; только вода говорила о чем-то, журча и звеня. Временами казалось, что этот говор ослабевает и вот-вот стихнет; но тотчас же он опять повышался и опять звенел без конца и перерыва. Густая черемуха шептала темной листвой; песня около дома смолкла, но зато над прудом соловей заводил свою..."

Даже пространственные представления передаются звуковыми образами. Так, ощущение дали передается звуками замирающей песни. Но реальность восприятия тускнеет, подергивается туманом, когда звук начинает намекать на явления цвета, воспринять которые стремится слепой, или же когда герой сталкивается с затихшей, безмолвной природой. Тогда мир лишается не только зрительной, но и звуковой конкретности, приобретая смутные, призрачные очертания. Таков летний пейзаж в первой главе, пейзаж бесшумный, почти беззвучный, наполненный ощущением летнего ветерка, воспринимаемого лишь в форме смутных осязательных впечатлений. "Он чувствовал только, как что-то материальное, ласкающее и теплое касается его лица нежным, согревающим прикосновением. Потом кто-то прохладный и легкий, хотя и менее легкий, чем тепло солнечных лучей, снимает с его лица эту негу и пробегает по нем ощущением свежей прохлады". Неясность и призрачность этого пейзажа подчеркивается описанием того болезненного впечатления, которое он производит на слепого мальчика. Выключение зрительных образов при почти полном отсутствии впечатлений звука порождает мучительную разрозненность, дисгармонию сознания, и ребенок лишается чувств.

Другой источник образов, далеких от реалистической конкретности, заключается в том, что главный герой повести не только слепой, но слепой музыкант. Анализ процесса пробуждения и развития музыкального чувства, перевод музыкальных импровизаций на язык слов, разъяснение смутного внутреннего мира Петра при помощи зарисовки настроений, навеваемых его пьесами,- все это приводило к новому наплыву образов, отражавших не чувства и мысли героя, а как бы смутные тени этих мыслей и чувств.

Так рассказ, задуманный как экспериментальный научный "этюд", наполнился романтико-импрессионистическими (*372) образами. "Да, мы тоскуем часто по невозможному, и были целые полосы жизни, когда эта тоска (например, по голубому цветку Новалиса) налагала печать на целые поколения. Теперь, когда я могу перечитывать "Слепого музыканта" уже как читатель, я вижу, что в нем отразилось романтическое настроение моего поколения в юности и в этом его своеобразный и живой колорит"2,- писал Короленко в 1917 году. Годом раньше он заметил: "...стремления романтических поколений, принимавшие формы тоски по голубом цветке" или исканий "синей птицы", у моего слепого легко и естественно выливаются в мечту: "хочу видеть"3. Романтический символ голубого цветка заменился у Короленко символикой света. Патетическая картина восхода солнца была центральным лирическим эпизодом в "Сне Макара". В очерке "На затмении" первый луч возродившегося солнца рассеивает призраки предрассудков, страха, предубеждения и вражды: "Мелькнул свет - и мы стали опять братьями..." Восходящее солнце разгоняло мертвые туманы старой веры в фантазии "Тени", посвященной философским исканиям Сократа. К солнцу и свету тянулся и слепой музыкант в своей романтической тоске по "недостижимому" и "неизведанному".

Рассказы Короленко, подобные "Соколинцу", "Слепому музыканту", будили мысль и поднимали дух в период глухой и грубой реакции 80-х годов, о которой М. Е. Салтыков-Щедрин сказал такие скорбные слова: "Истинно Вам говорю: несчастные люди мы, дожившие до этой страшной эпохи"4. Это было сознательным стремлением Короленко, который считал, что долг писателя в реакционные и пессимистические эпохи заключается именно в том, чтобы противостоять общему течению и пробуждать чувства "бодрости, веры, призыва"5 Автор "Слепого музыканта" много думал в это время о значении активного, героического начала в искусстве и - в этой связи - о соотношении романтизма и реализма. Односторонность старого романтизма Короленко видел в том, что он приписывает героизм только сильной личности, лишая этого героизма массу. Между тем сильные (*373)личности "не отличаются от массы качественно и даже в героизме массы почерпают свою силу". Писатели-реалисты, если они отрицают героизм вовсе и не видят его проявлений в повседневной массовой жизни, пусть совсем не героической по своему общему колориту, также неправы. "...Открыть значение личности на почве значения массы - вот задача нового искусства, которое придет на смену реализма", оно не будет ни романтизмом, ни реализмом, оно будет "синтезом того и другого"6. "Мы признаем и героизм,- писал Короленко.- И тогда из синтеза реализма с романтизмом возникнет новое направление художественной литературы"7. Но это дело будущего, сейчас же задача писателя в том, чтобы восстановить в правах героическое начало и напоминать о нем людям. Если его нет в жизни, пусть оно выступит в сознании художника как предчувствие, как предвосхищение будущего, как возможная реальность. И это не будет отступлением от правды. Вот по небу проносится облако и мы знаем, что это не что иное, как сырой туман - такова беспощадная правда, ее забывать нельзя; но ведь облако для нас - золото и багрянец, и это тоже правда. Приведенное размышление при виде проносящихся по небу облаков принадлежит герою повести Короленко "С двух сторон", и автор явно сочувствует ему. Он также хочет, подобно своему герою, среди тумана сохранить в душе золото и багрянец.

Эти социально-эстетические стремления Короленко особенно ясно сказались в начале 90-х годов, когда от бродяжьей романтики сибирских рассказов, от общих концепций человеческого духа в "Слепом музыканте" писатель перешел к непосредственному изучению жизни народа там, "во глубине России", где "вековая тишина". Короленко изучал эту жизнь во время многочисленных своих скитаний по Нижегородскому краю - иной раз пешком, с котомкой за плечами, вместе с толпой богомольцев, иногда на палубе волжского парохода, иногда на лодке по лесным рекам. Разнообразные встречи, беседы, посещения раскольничьих скитов, монастырей, наблюдения над бытом и нравами лесных обитателей, жителей глухих углов нижегородского края - все это дало писателю обширный материал для понимания многих загадок и сложностей народной жизни и народного характера. Особенно привлекло Короленко в ту (*374) пору озеро Светлояр, с которым связана поэтическая старинная легенда о невидимом граде Китеже. Город этот, по преданию, построил великий князь Георгий Всеволодович. Во время монгольского нашествия князь был разбит полчищами Батыя и, перейдя реки, скрылся в новопостроенном своем городе. Когда враги добрались до Китежа, князь погиб в битве, город же стал невидим, на его месте виден лес и вода Светлояра, иногда иные благочестивые люди видят там, в глубине, церкви и монастыри исчезнувшего города и слышат сладкий колокольный звон.

Писателю была близка поэзия пустынной природы, древних сказок и былей, таинственных мечтаний, неторопливых рек, заснувших берегов. А китежская легенда, мечта о невидимом граде была полна для Короленко глубокой значительности и по своему символическому смыслу: он видел в ней отрицание современной действительности, хотя и видимой, но ненастоящей, и стремление к иной жизни, настоящей, но пока невидимой, пока только, взыскуемой.

И в то же время в людях глухой стороны Короленко видит не только отжившие взгляды, но и нечто такое, что взглядами не исчерпывается. В них дремлет стихийная сила, скрытая под слоем душевной апатии и как бы ожидающая толчка, чтобы пробудиться. Такие люди большей частью вовсе не рассуждают, они пока что бездумно несут в себе эту силу, которая когда-либо даст себя знать. Образы таких людей только эпизодически возникают в очерках "В пустынных местах", но беглые зарисовки людей дремлющей силы подводят нас к образу ветлужского перевозчика Тюлина, главного героя рассказа "Река играет" (1892).

В первой главке рассказа автор вспоминает о смутных впечатлениях, вынесенных им с берегов Светлояра, откуда он уехал с головой, отяжелевшей от прений о вере. Появляющийся в следующей главе перевозчик Тюлин, далекий от схоластической "умственности", как небо от земли, вызывает чувство нравственного облегчения. Он как бы слит с окружающим его ветлужским ландшафтом, он неотделим от простодушных кудрявых березок, от деревянной церковки на пригорке с надписью на столбе: "Пожертвуйте, проходящий, на колоколо господне". Он тоже человек "пустынных мест", порожденный неспешной, бездумной жизнью. Его безалаберность, лень, комическая похмельная тоска - все это, казалось бы, мало привлекательно, во всяком случае далеко от того, что могло бы привлечь к себе сочувственное (*375)внимание наблюдателя народной жизни. Короленко очень ясно видит в характере Тюлина черты унылой опущенности и апатии, тяготеющие над жителями пустынных мест. Только познакомив читателя со своим героем, автор говорит: "Он сидит у своего шалаша, понурив голову и как-то весь опустившись".

В рассказе выведена целая вереница людей из народа. Не все они Тюлины, но у всех есть какие-то особенности, вызывающие удивление, даже недоумение и, уж конечно, не сочувствие. Например, жители деревни Соловьихи очень неравнодушны к чужой собственности, недаром их прозвали воришканами. Другое дело песочинцы, у них "тоже опять свой нрав", они "свое беречь мастера", и этот норов доходит у них до такой степени, что однажды семеро песочинских мужиков утонули при переправе через реку, привязав к себе для большей верности лемехи, серпы и другое деревенское орудие: лодка опрокинулась, и бережливые хозяева пошли ко дну. Есть в рассказе буйная артель сплавщиков леса, наказывающая мелкого лесоторговца, пытавшегося их обсчитать; есть человек "сам по себе", "без роду-племени, бездомный человек, солдатская кость". И, наконец, есть еще начетчики - рослые мужики с высокомерными лицами, надменно взирающие на грешников, то есть на всех, кто не принадлежит к их "согласию". Эти фанатичные начетчики явно неприятны автору, и он не скрывает своего к ним нерасположения. Ему с ними душно и тяжело, мужикам с ними тоскливо, вера у них, по понятиям простых, обыкновенных людей, невеселая. Бездомный мужик, бывший солдат, вмешавшись в схоластический спор, рассказал какой-то случай из жизни, и этот простой рассказ произвел сильное отрезвляющее впечатление на слушателей, но начетчики отнеслись к нему с полным пренебрежением, в их глазах это был не стоящий внимания "бабий разговор, просторечие".

Итак, отношение автора к высокомерным начетчикам вполне однозначное. Зато все другие люди из народа, появляющиеся на страницах рассказа Короленко, чем-то милы автору. При всей странности нравов и обычаев каких-нибудь соловьихинцев и песочинцев, люди эти простодушны, наивны и непосредственны, в них есть даже какое-то своеобразное благородство. Соловьихинцы, например, при всей их недобродетельности свято верят чужому слову и не сомневаются в возможности "провалиться на сим месте" в случае несоблюдения клятвы, а в Марьине, где жители одно время (*376) промышляли фальшивыми ассигнациями, "положите в незапертой избе деньги, уходите на сутки,- никто не тронет". В этой своеобычности, в этой простоте и стихийности чувствуется веяние, каких-то живых сил и возможностей, это не мертвая сушь, которая так отталкивает автора и его героев от умственных мужиков, погруженных в тонкости "писания", а сама жизнь с ее несообразностями, с ее причудливостью, с ее дурным и хорошим.

Сложное сочетание разнообразных свойств натуры особенно поражает в образе Тюлина. Трудно, казалось бы, представить себе более полное и законченное воплощение неподвижности, чем то, которое мы видим в самом характере и в повадках ветлужского перевозчика. Оказывается, однако, что этим дело не исчерпывается, и Тюлин трижды меняется на наших глазах. Первый раз это происходит в минуту опасности, когда резвое течение взыгравшей реки грозит бедой парому, его пассажирам и самому перевозчику. Тогда в Тюлине просыпается дремавшая сила, его взгляд становится разумным и твердым, голос звучит властно и заставляет повиноваться, сын смотрит на него сверкающими от восторга глазами; он внушает невольное уважение. Второй раз энергия Тюлина оживает, когда артельщики, недавно его побившие, зовут его на другой берег, чтобы угостить водкой на мировую, и в третий раз, когда его зычными голосами кличут начетчики, а он боится ослушаться грозных уреневских богатырей. Только однажды, значит, Тюлин предстает перед нами в ореоле некоего героизма, да и то, когда опасность проходит, он сразу же никнет и вновь погружается в привычное свое состояние. "Критическая минута, когда Тюлин был на высоте своего признанного перевознического таланта, миновала, и искра в глазах Тюлина угасла вместе с опасностью".

Значит, одна только минута, но для автора она многого стоит. Она свидетельствует о таланте Тюлина и о скрытых его возможностях. Они просыпаются редко и иной раз при обстоятельствах совсем мало почтенных, но все-таки просыпаются. "Эх, парень, ...кабы на тебя да не винище,- цены бы не было",- говорит ему один из мужиков на пароме, когда Тюлин показал свое искусство. Да и вообще на него надеются твердо. "А и то надо сказать: дело свое знает. Вот пойдет осень или опять весна: тут он себя покажет". И автор верит в это: он воочию видел преображение своего героя. Конечно, Тюлин не героическая фигура, но его образ симво(*377)лизирует возможность народного возрождения. Недаром рассказ Короленко произвел сильное впечатление на М. Горького. Он увидел в этом рассказе тип крестьянина, "героя на час". "Как Козьма Минин, он способен организовать народное движение, а потом "спиться с круга", "скормить себя вшам"8. Образ Тюлина ассоциировался у М. Горького с переломными моментами в истории русского народа, с вспышками активности масс, с периодами пробуждения и высшего напряжения народной энергии, но также и с неудачами народных движений прошлого, задержками, перерывами в борьбе народа за свое освобождение.

Большую правду, сказанную образом Тюлина, М. Горький видел в том, что герой Короленко представлял собою не только утверждение возможностей активности, подвига, но и сложное соединение в типе крестьянина разнообразных и противоречивых свойств. И в самом деле, как мы видели, Короленко не поднимает своего героя на ходули, он повествует о нем в тоне добродушного юмора, но ясно дает почувствовать, что Тюлин ему приятен и мил. Автору было тяжело среди "умственных" мужиков, этих самоуверенных догматиков из народной среды, и ему легко с безалаберным и стихийным Тюлиным; от тех веяло холодом и отчужденностью, а Тюлин ему близок и дорог. Почему же? Ведь автор сам "книжный человек". Верно, но его книжность влечет его к исканию правды и к наблюдению над жизнью в ее необозримой сложности, а самодовольные начетчики уверены, что знают всю правду, что искать им больше нечего, размышлять над жизнью незачем и идти дальше некуда. Тюлин же еще не сказал о себе последнего слова. Он еще "себя покажет", и этим он близок не только художественному чувству автора, но и его ищущей мысли.

На всем протяжении своей деятельности Короленко отстаивал активное начало в жизни, искусстве и публицистике. Публицистику он считал органической частью своей литературной работы, не менее важной, чем художественное творчество. Как публицисту ему приходилось писать на разные темы, иной раз совсем незначительные, не гнушался он и черновой работой газетного фельетониста. И вместе с тем он (*378)создал потрясающий силы публицистические произведения, такие, как "Мултанское жертвоприношение" "Сорочинская трагедия" и "Бытовое явление". Он выступал в защиту удмуртских крестьян, обвиненных в человеческих жертвоприношениях, и его вмешательство в это сфабрикованное полицией дело увенчалось спасением подсудимых от каторги и целого народа от страшного обвинения. Он выступил в защиту украинских крестьян, ставших жертвами карательных экспедиций. Он поднял голос против эпидемии смертных казней, сделавшихся бытовым явлением после революции 1905 года.

Короленко писал о голодающих деревнях, о жестокости всяческого начальства, крупного, мелкого и мельчайшего, о повседневных тяжестях жизни, и при все том он верил, что "все-таки: все-таки впереди - огни", как сказано в его стихотворении в прозе "Огоньки" (1900). Иные находили эту веру идиллической и наивной, иные считали, что короленковские "огоньки" намекают на нечно небольшое и в принципе легко достижимое, вроде либеральных реформ.

Но Короленко думал иначе. Он знал, что впереди борьба и борьба, и жертвы, и победы, и поражения. Дело, однако, в том, говорил он, что "за ближайшим достижимым - для меня не стена, а бесконечность"9... И этот социально-философский оптимизм, утверждение светлого, героического начала в народной жизни он сохранил до конца своих дней.

1 Добролюбов Н. А. Русские классики. М., "Наука", 1970, с. 346.

2 В. Г. Короленко. Избранные письма, т. 3, М., Гослитиздат, 1936, с. 257.

3 Там же, с. 259.

4 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков). Поли. собр. соч., "Художественная литература", т. 19, М., 1939, с. 177.

5 В. Г. Короленко. Дневник, т. I, Харьков, 1925, с. 129.

6 Там же, с. 99.

7 В. Г. Короленко. Избранные письма, т. 3, М., 1936, с. 29.

8 Горький М. Собр. соч. в 30-ти томах, т. 15, М., Гослитиздат, 1951, с. 33.

9 В.Г. Короленко. Избранные письма. Т. 3, с. 164.


На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 - 12 - 13 - 14 - 15 - 16 - 17 - 18 - 19 - 20 - 21 - 22 - 23 -На следующую страницу


В РАЗДЕЛЕ:



РЕКЛАМА





При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2019 г.
Политика конфиденциальности