Русский язык. Говорим и пишем правильно: культура письменной речи
На основную страницу Вопрос администратору Карта сайта
Русский язык. Говорим и пишем правильно: культура письменной речи
Поиск
"КОЛОКОЛ" РУССКИЙ ЯЗЫК СТИЛЬ ДОКУМЕНТА ЛИТЕРАТУРА УЧИТЕЛЮ БИБЛИОТЕКА ЭКЗАМЕНЫ СПРАВКА КОМНАТА ОТДЫХА
Главная БИБЛИОТЕКА Литературоведение. Критика ВЕРШИНЫ. Книга о выдающихся произведениях русской литературы
 

В.И. Кулешов
В ПОИСКАХ ИСХОДА
("Воскресение" Л. Н. Толстого)

Публикуется по книге: Вершины: Книга о выдающихся произведениях русской литературы/
Сост. В.И. Кулешов - М.: Дет.лит., 1983.
Электронная версия подготовлена А.В. Волковой - www.slovesnik.ru

Л. Н. Толстой написал три великих романа: "Война и мир", "Анна Каренина" и "Воскресение". Они создавались не подряд, а с большими перерывами и отразили сложное духовное развитие писателя. Напомним: роман "Война и мир" вышел в 1869-м, "Анна Каренина" - в 1876-м, а "Воскресение" - в 1899 году.

Все три романа читаются с захватывающим интересом, они - вершины великой гряды русских романов XIX века - Тургенева, Гончарова, Достоевского - и составляют всемирную славу русской литературы. Как те романы носят на себе авторскую печать, так и здесь чувствуем мы, что все три произведения - "толстовские"; они отмечены своеобразием его стиля, его манерой понимать вещи, общими воззрениями на жизнь.

И все же при чтении "Воскресения" рождаются особые ощущения, возникают неожиданные вопросы, на которые не легко ответить.

Если в "Войне и мире", как говорил сам Толстой, у него главной была "мысль народная", а в "Анне Карениной" (*285)"мысль семейная", то какая главная "мысль" в "Воскресении"? Толстой высказываний не оставил. Сможем ли мы вывести ее сами? По времени создания "Воскресение" сильно отрывается от предыдущих романов: от "Войны и мира" на тридцать лет, от "Анны Карениной" почти на двадцать пять лет. Неужели манера письма у Толстого не менялась? Встречается предубеждение у критиков и ученых, что "Воскресение", с трудом писавшееся и по объему меньшее, чем те два романа, уступает им в художественности, носит на себе печать публицистичности, предвзятого морализирования, религиозной проповеди в духе происшедшего в 1880-1881 годах перелома во взглядах писателя. Морализирование и проповедь получили свое выражение и в заглавии романа, и в его концовке, состоящей из евангелиевских заветов, в исполнении которых герой романа Нехлюдов якобы видит смысл жизни, свое "воскресение". И еще возникает вопрос: если Толстой приступил к писанию "Воскресения" после того, как публично отказался от художественного творчества, всецело занялся злободневной публицистикой, то что же это было за возвращение к художественности и не из последних ли сил Толстой написал "Воскресение"? И опять вопрос: если роман построен на заостренном отрицании изображаемой жизни, не влияет ли эта его критическая направленность на художественность, на полноту обрисовки характеров?

1

Целых десять лет Толстой писал "Воскресение" - с конца 1889 до конца 1899 года. Непосредственным толчком к созданию романа послужил случай из судебной практики, рассказанный Толстому его приятелем, известным тогда общественным деятелем и прокурором Петербургского суда А. Ф. Кони. Пришел как-то к нему неизвестный человек и поведал, что, присутствуя на суде в качестве присяжного, он в обвиняемой в краже девице из дома терпимости, по имени Розалия Они, осуждавшейся на тюремное заключение, узнал ту сироту-воспитанницу его родных, которую некогда соблазнил и бросил с ребенком; потрясенный такой встречей незнакомец решил загладить свою вину, жениться на своей жертве.

Рассказ Кони произвел сильное впечатление на Толсто(*286)го, но сюжетное зерно романа вызревало мучительно и долго, острое происшествие лишь постепенно вырисовывалось как типичное явление современной действительности. Для создания романа нужно было Толстому еще и пережить много важных актов духовных исканий. Смысл романа, как это предчувствовалось писателем, не в "коневской истории", а во всестороннем показе мерзости и гадости всего общественного строя, его полной непригодности для нормальной человеческой жизни, смысл в поисках выхода из того тупика, в который зашла российская действительность и вообще современная жизнь человеческая...

Толстого увлекала мысль о создании романа "большого дыхания", как он сам записал по-французски в дневнике от 25-26 января 1891 года. При этом писатель добавлял, что осветить жизнь он хотел бы "теперешним взглядом на вещи". Как видим. Толстой ставит перед собой художественные задачи: "большое дыхание" - это значит не очерк, не рассказ, даже не повесть, а произведение в манере его широких эпических полотен. И в этом смысле "Воскресение" тесно примыкает к прежним его романам. А выражение "теперешний взгляд" указывает на то нечто новое, что должно отличать третий роман от двух предыдущих. Толстой считал, что прежние его романы были "бессознательным творчеством" (запись в дневнике от 21 января 1889 г.). Как понимать такое заявление?

С 1880 года Толстой пережил важный кризис в развитии своего мировоззрения. Он решил порвать с обычаями и взглядами той аристократической, сословно-дворянской среды, к которой принадлежал по рождению и жизнь которой большей частью изображал в своих произведениях. Именно жизнь дворянства, со всеми ее разнообразными сторонами, в ее связях со сложными перипетиями событий Отечественной войны против Наполеона, изображалась в "Войне и мире"; эта жизнь, с ее добром и злом, измерялась меркой "мысли народной", то есть масштабом народной по характеру своему тогдашней войны русских против нашествия. Именно жизнь дворянства лежит в основе и "Анны Карениной", хотя эта жизнь и оказывалась далекой от той благородной "мысли семейной", которую Толстой рассматривал в качестве норм истинной жизни. Конечно, Толстой всегда был выше предмета, который изображал, тех сюжетов, которые избирал, и ставил и решал проблемы общечеловеческой значимости. И все же, проникая с годами все (*287)большим сочувствием к угнетенным народным массам, крестьянству, Толстой счел необходимым в промежуток времени после создания "Анны Карениной" и до работы над "Воскресением" провозгласить открыто о своем разрыве с богатыми классами и о переходе на позиции угнетенного многомиллионного русского крестьянства.

Широта понимания жизни от этого не только не утрачивалась, но даже вырабатывалось особенное писательское "большое дыхание", которое в чем-то превосходило "дыхание" прежних его романов. "Теперешний взгляд на вещи" весьма ощутительно подымал Толстого над всем тем, что он создал до сих пор.

Этот "теперешний взгляд", правда, порождал заблуждения: Толстой декларативно отказывался от "художественного творчества" как барской забавы, якобы уводящей от прямых задач перестройки русской жизни. Но такие заявления то и дело нарушались Толстым, ибо художник продолжал в нем жить, и он создавал шедевры. Суть дела даже не в простой непоследовательности Толстого, и "Воскресение" не простой рецидив художественности. "Теперешний взгляд" на вещи включал в себя не только перемену в социальной позиции автора, но и новые задачи художественного творчества. Как никогда прежде обличение социального зла предполагалось во всей его отвратительной наглядности, то есть как "срывание масок". А решение этой задачи с наибольшей убедительностью возможно было именно средствами художественного творчества. Толстой стремился превратить свое перо в действенное оружие преобразования мира. Он считал свои прежние романы "бессознательными" именно в этом смысле: они не ставили задач научить людей жить по новым правилам.

И в этом смысле Толстой считал себя после духовного перелома 1880-1881 годов, после перехода на позиции крестьянства, более "сознательно" творящим художником. В той же дневниковой записи от 21 января 1889 года, в начале работы над "Воскресением", есть любопытное продолжение: "С "Анны Карениной", кажется, больше 10 лет я расчленял, разделял, анализировал - теперь я знаю, что могу все смешать опять и работать в этом смешанном". Конечно, и в предыдущих романах Толстой "разделял", "расчленял", "анализировал" и умел работать в "смешанном". Но он хочет подчеркнуть теперь свой особенный горний полет над жизнью, свое всеведение, свою (*288) высшую способность понимать жизнь. Как никогда, он теперь - хозяин положения, свободно ориентирующийся в материале, в "смешанном", то есть в самых сложных запутанных обстоятельствах жизни. Захват областей жизни для "расчленения" и работы в "смешанном" неизмеримо расширился. Несколько позднее в дневнике 1908 года он запишет следующее: "С годами я начинаю чувствовать по отношению к незнакомым людям, как будто я их уже видел: они подходят под знакомые мне типы". Так и вся жизнь сделалась Толстому предельно "знакомой".

На какую же "мысль" написан роман "Воскресение"? Как ни трудно ответить на этот вопрос за Толстого, все же можно сказать, выражаясь в духе его же прежних формул, что мысль "Воскресения" "мучительская", в разоблачении повсеместного мучительства, царящего в России, и, кроме того, мысль "бунтарская", беспредельно "укоряющая", предлагающая выход из невыносимых противоречий жизни.

Работа над романом шла неровно. "Коневская история" два года жила в памяти и не реализовывалась в писание. Работа подвигалась медленно до 1895 года. Потом Толстой понял как художник, что надо начинать с "нее", а не с "него", то есть с Катюши Масловой, а не с Нехлюдова. Сюжет получал напряженность: "дело Катюши" стало двигать действие, вокруг него обрисовалась вся общественная неправда. А раскаяние и "хождение по мукам" Нехлюдова, хождение по "делу Масловой", невинно осужденной, стало своего рода следствием с привлечением раскаявшегося соучастника. Но и после 1895 года работа над романом не шла быстрее. И только с сентября 1898 года дело закипело. Толстой писал приятелям - В. Г. Черткову: "Над "Воскресением" работаю с увлечением, какого давно не испытывал", П. И. Бирюкову: "Я же теперь весь поглощен исправлением "Воскресения". Я сам не ожидал, как много можно сказать в нем о грехе и бессмыслице суда, казней".

Живую душу в роман вдыхала развернувшаяся большая общественная деятельность Толстого. О "бессмыслице суда, казней" и прочих "грехах" российской действительности можно было сказать, только с головой окунувшись в них, пронаблюдав их изнутри глазами художника. В 1891-1892 годах разразился голод, охвативший девятнадцать губерний России. Толстой принял самое горячее участие в помощи голодающим, выезжал на места, видел картины народных бедствий, "всю величину и мерзость" "греха нашего сословия (*289)перед народом". Он видит, что струна социальных противоречий до предела натянулась в стране и требуется коренное изменение положения крестьянства. В земле все дело, она в руках совсем не тех, кто ее обрабатывает. Толстой все это с годами осмыслит, напишет статьи: "О голоде", "Страшный вопрос", "О средствах помощи населению, пострадавшему от неурожая", "Голод или не голод?". Эти размышления перешли к Нехлюдову в романе. Он тоже хочет в своих имениях - Кузьминском, Панове - разрешить поземельный вопрос, облегчить положение крестьян; его совесть уязвлена картинами обнищания. Особенно запоминается голодный бескровный ребеночек на руках матери в скуфеечке, сшитой из лоскутков, с паучьими сучащими тонкими ножками, с бессмысленной улыбкой умирания. В конце концов все прочие вопросы в романе - судопроизводство, церковь, тюрьмы, сенат, вся система бессмысленной жестокости, подавления и унижения - служат пояснением к стержню сюжета, к личным взаимоотношениям Нехлюдова с Масловой. Раздумывая над силами власти и силами сопротивления, Толстой в конечном счете приходит к выводу о гнилости царского режима, к оправданию революционного движения, которое борется за справедливые идеалы и выдвигает сильных духом людей, праведников с чистой совестью. К ним-то, после всех жизненных мытарств и унижений, и примкнет Катюша Маслова, слившись с толпой конвоируемых в Сибирь каторжников и политических.

Толстой сам приобретал великий опыт "хождения по мукам", осуждая как публицист погромы и казни, полицейские расправы над студентами, бесстрашно обращаясь с обличительными письмами к царям Александру II, Александру III. А во время голода, работая уже над "Воскресением", хотел писать Николаю II, чтобы он уничтожил поземельную собственность и отказался от власти в пользу народа. Это свое намерение Толстой осуществил в письме к Николаю II несколько позже - по выходе романа, в обстановке огромного возбуждения, в момент отлучения его синодом от церкви, в период все более нараставших карательных мер царизма против народа.

Интенсивнейшая работа над романом и даже спешка с его окончанием была вызвана также общественно-политическим выступлением Толстого; он решил весь гонорар за роман пожертвовать на помощь духоборам, преследовавшимся царским правительством за их отказ от официального бого(*289)служения и от военной службы. Доведенные полицейскими преследованиями до крайности, духоборы собирались огромной массой эмигрировать в Канаду. По делам сектантов-молокан ходатайствует в романе и Нехлюдов, круг "обязанностей" которого все время расширяется. Совокупность таких острых вопросов придавала "большое дыхание" роману, освященному "теперешним взглядом" писателя на жизнь.

Естественно, что сюжетный стержень "коневской повести" и все, что нарастало вокруг него, должно было привести Толстого в иные сферы русской жизни, чем те, которые он изображал в прежних романах. Жизнь высшего света показана и в "Воскресении", но она потеряла самостийную ценность. Здесь нет интересных, значительных лиц; все эти Корчагины, Чарские, Шенбоки, Масленниковы, Червянские - в сущности ничтожные люди, роскошно живущие за счет народа, старающиеся прикрыть паразитическую гнусность своего существования копеечной филантропией. Они полны себялюбия, корыстного расчета. А около этого света группируется высокочиновная камарилья, продажные прокуроры, адвокаты, любящие загребать "дурашные", то есть без труда получаемые деньги; все эти бездушные Бреве, Фанарины, Кригсмуты, Топоровы, в руках которых тюрьмы и крепости,- вся государственная машина. Выведена в романе и изолгавшаяся церковь, сующая, словно в насмешку над учением Христа, его образ во всех местах, предназначенных для мучительства. Этим верхам и дела нет до истинных страданий народа.

Главный интерес автора сосредоточился на тех сферах русской жизни, которых до него литература почти не касалась (не считая "Записок из Мертвого дома" Достоевского, "Острова Сахалин" Чехова). Эти сферы: преступный мир, публичные дома, убийцы, грабители, а также жандармы, конвойные, суды, присяжные, прокуроры, адвокаты, сенаторы, надзиратели и неизбежные при этом тюрьмы, пересыльные пункты.

Произошла деформация и прежних излюбленных типов и характеров Толстого. В Нехлюдове можно усмотреть черты характеров Пьера Безухова, князя Андрея, Константина Левина. По силе интеллекта он нисколько им не уступает. Но какое необычное дело стало предметом совестливого разбора героя, как сам он страдает в плену этого дела, какой крест на себя он возложил в духовных иска(*291)ниях, принявших форму очищения. Критическая острота по отношению к аристократической бюрократии всякого рода, к карьеристам была и в прежних произведениях Толстого: вспомним образы князя Василия Курагина, Бориса Друбецкого, Каренина. Но сколь зловещий характер приобретают теперь хамелеоны в мундирах, глухие к страданиям, к голосу совести и разума, Масленниковы, непреклонно жестокие Топоровы. Цари в той или иной связи упоминались и в прежних произведениях Толстого. (Александр I в "Войне и мире", Александр II в сцене конских скачек в "Анне Карениной".) Но в "Воскресении" царь (это уже Николай II) упоминается много раз и всегда саркастически. Ни в одном прежнем романе сила обличения не достигала такого размаха, как в "Воскресении".

Как и в предыдущих случаях, реалист Толстой добросовестнейшим образом изучал предмет, натуру того, что собирался изобразить. Ездил он для "Войны и мира" на Бородинское поле, ездил смотреть труп бросившейся под поезд любовницы помещика-соседа Бибикова для "Анны Карениной", многое брал из книг, документов. Но большей частью брал из своего опыта жизни. Многое взято из этого опыта и теперь. Но предмет на этот раз оказывался столь необычным, что изучать его надо было заново и особенным образом.

Толстой посещает в г. Крапивне Тульской губернии заседание суда, делает записи, многие из которых потом развивает в первых главах романа. Потом Толстой присутствует в Московском суде, живо интересуясь ходом судебных прений и свершением всех формальностей. Председатель Тульского окружного суда Н. В. Давыдов давал Толстому разные юридические справки, писал по просьбе его для романа тексты обвинительного акта, заключения врачебного обследования трупа упоминаемого в романе купца Смелькова, писал вопросы суда, задаваемые обычно присяжным заседателям, их ответы и приговоры, ибо даже самый великий стилист не может передать в точности судебную казуистику. Толстой беседовал с надзирателем Московской Бутырской тюрьмы, и в апреле 1899 года пошел смотреть, как поведут арестантов из Бутырок до Нижегородского (Курского) вокзала; вместе с ними проделал весь путь по Москве. Образы революционеров у него имеют реальные прототипы: Крыльцов - Л. А. Дмыховский, участник кружка "долгушинцев", обаятельная Марья Павловна Щетинина - Н. А. Арм(*292)фельд, отбывавшая каторгу на Каре по делу о вооруженном сопротивлении властям, в судьбе которой Толстой принимал участие; Набатов, по-видимому, списан с крестьянина Е. Е. Лазарева, привлекавшегося за свою народническую деятельность; с ним Толстой встречался в 1883 году в Самарской губернии. Свидание Нехлюдова с Топоровым по делу о сектантах-молоканах напоминает встречу дочери писателя, Т. Л. Толстой, в феврале 1898 года с оберпрокурором Святейшего Синода К. П. Победоносцевым по тому же вопросу (Толстой хлопотал о самарских молоканах). Фигура барона Кригсмута возникла под впечатлением свидания Толстого с бароном Е. И. фон Майделем, комендантом Петропавловской крепости.

Оказывалась особенной на сей раз и "литература вопроса": книги Н. М. Ядринцева "Русская община в тюрьме и ссылке" (1872), лично знакомого Толстому американца, посетившего русские остроги, Д. Кенна на "Сибирь" (1891), Д. А. Линева "По этапу" (1886).

Естественно, что столь смелый, обличительный роман (а некоторые современники называли его "революционным") много вызвал цензурных придирок при первой публикации в журнале "Нива". Выбрасывались целые главы, огромные куски, приходилось переделывать множество эпизодов. Если "Войну и мир" читатели и критики восприняли в свое время с недоумением, как нечто анахронистическое, появившееся не к горячему моменту, если "Анну Каренину" воспринимали уже с восторгом, как роман о живой современности, то "Воскресение" ошеломило всех. Этот роман был не только к моменту, но и как бы разверзал перед современниками те страшные пропасти жизни, которые грозили всем неминуемой погибелью, и ставил вопрос о немедленных действиях по спасению положения. Вся динамика романа свидетельствовала о росте волны народной ненависти и сопротивления, которая поистине символизировала надвигающуюся революцию. И самое парадоксальное при этом состояло в том, что об этой грозе говорил писатель, не только обличитель, но и проповедник "непротивления злу насилием"; писатель, который собственным романом опровергал "непротивление" и оказывался "зеркалом" нараставшей революции.

Роман печатался во многих номерах "Нивы". Его продолжения ждали с нетерпением. Невыносимо мучителен был для читателя перерыв в публикации между 31 и 49 номерами (*293) журнала из-за болезни автора. Толстой изо дня в день, почти без отдыха, работал. Ни один из романов он не писал так лихорадочно. По нескольку раз им исправлялись гранки набора. Вслед за окончанием печатания в "Ниве" роман появился в 1900 году в двух отдельных изданиях. Одновременно с "Нивой" роман печатался по-русски в Англии, и в течение 1899-го и 1900 годов вышло несколько изданий. Он сразу переводился и печатался на английском, французском и немецком языках. Это был неслыханный успех, сенсация. "Воскресение" во многих отношениях вершина творчества Толстого.

2

Образ Катюши Масловой был современным, новым и, можно сказать, уникальным в русской литературе: у него нет предшественников. Соня Мармеладова в "Преступлении и наказании" Достоевского, сходная с ней по условиям жизни и судьбы, все же приподнята автором как "святая" над окружающим бытом; она выполняет навязанную ей автором роль смиренномудрой проповедницы. Образ падшей женщины в русской литературе ХIX века носил агитационньй характер, подчинялся решению проблемы эмансипации женщины, служил примером крайнего ее угнетения, из которого ее следует вывести. Таково в духе пропаганды Жорж Санд весьма популярное в свое время стихотворение Некрасова "Когда из мрака заблужденья...". Но тут бралась только сама модель общественного унижения женщины, а специфический ее быт, повседневное существование лишь упоминались, обходились авторами стороной. Даже неприличным казалось касаться этой темы. Обходит ее по существу и В. М. Гаршин в рассказе "Надежда Николаевна", в котором выведена проститутка с возвышенными чувствами, так как смысл рассказа - в завязавшейся нежной любви к ней со стороны художника Лопатина.

Катюша Маслова - смелый и достоверный художественный образ. В создании его в полную меру сказалось не только "воображение" автора, но и скрупулезное изучение им жизни. Толстой нисколько не отделяет особый изображенный им мир "знаменитого дома Китаевой" от остальной народной жизни, и горькая чаша, испитая Катюшей, есть лишь крайняя степень выражения неимоверных страданий (*294) всего народа. Образ Катюши приобретает бесконечно обобщающий характер.

Маслова наделена глубоко личными чертами, выразительной портретной характеристикой, глубоким душевным складом и выступает перед нами незаурядной личностью. Мы не можем не остановиться с уважением перед ее духовной стойкостью, с которой она перенесла все выпавшие на ее долю испытания: публичный дом, суд, тюрьма, каторжный этап. Она хлопочет о других несчастных, но не о себе. И финал необычный. Если мы только догадываемся, что Наташа Ростова пошла бы за Пьером-декабристом в Сибирь, то Катюша Маслова идет, не будучи виновной, сближаясь на этапе с революционерами, с людьми, которых можно в полной меpe назвать людьми истинно прекрасными.

Образ Катюши Масловой развивается в романе. Начало ее жизни самое неприглядное: она дочь незамужней крестьянки-скотницы, отец - проезжий цыган (отсюда, наверное, колечко завитых волос, всегда выбивавшееся у нее из-под платка,- деталь, неустанно подчеркиваемая Толстым при ее портретных характеристиках).

Катюша была "спасенная". В крестьянстве это означало, что при рождении ее не заморили голодом, как обузу, мешающую в работе (у ее матери перед тем умерло от голода пятеро детей).

Сестры - барышни-помещицы, взявшие ее на воспитание, держали ее на положении полугорничной; не звали ее Катькой и не величали Екатериной, а чем-то средним - Катюшей. Первое чувство ее к Нехлюдову было истинной любовью. Поцелуй за кустом сирени она помнила всю жизнь и никогда потом лучшего человека не встречала в жизни. Ее грамотность, чтение книг сестрам-барыням и усилия Нехлюдова-студента просветить ее - он посылал ей произведения Достоевского, Тургенева - образовывали ее ум и сердце, обогащали ее духовный мир. Несмотря на совершенные над нею насилие и обман, через три года, когда Нехлюдов был уже офицером и растратил свою моральную чистоту. Катюша и на этот раз испытывала к нему чувство любви. Душевный надлом нанесли последующие страдания, и в особенности та ночь на полустанке, когда беременная Катюша бежала за поездом, в котором Нехлюдов с друзьями-офицерами ехал к месту военных действий. И хотя вины Нехлюдова не было в том, что они не встретились - он услышал стук чьей-то руки в окно уже тронувше(*295)гося вагона и не успел его открыть, все же нахлынувшее вдруг чувство брошенности, трагическое "уехал", нанесло удар по вере Катюши в него, а заодно и в людей вообще, и в бога, и во все мироустройство.

Вся эта цепь переживаний до пронзительной сцены суда, можно сказать, такая часть духовного развития Катюши, которая могла получить и благоприятный исход: чувства Катюши и Нехлюдова были взаимными, рождение ребенка могло бы все поправить, и были случаи, когда помещики женились на своих горничных, воспитанницах.

В следующем этапе судьбы Катюши, когда она попадает в публичный дом, есть подробности, которые облагораживают ее образ, говорят о ее неиспорченности, о том, как она сопротивлялась надвигавшейся трагической неизбежности. Потеряла ребенка, когда лежала в родильной горячке и чуть не умерла. Живя на квартире, нанятой "писателем", содержавшим ее. Катюша второй раз в жизни испытала искреннее чувство: она полюбила веселого приказчика, жившего на том же дворе. Она сама объявила об этом "писателю" и перешла на отдельную маленькую квартиру. Но приказчик, обещавший жениться на ней, скрытно уехал в Нижний и, очевидно, бросил ее. Попадая в "дом Китаевой", Катюша думала, что в прислугах ей все равно не будет покоя от мужчин и, кроме того, надеялась отплатить и своему соблазнителю, и приказчику, и всем людям, причинившим ей зло. Конечно, предстояла ужасная самоказнь, но что же оставалось делать? В истории с купцом Смельковым, найденным в гостинице "Мавритания" мертвым, Катюша оказалась жертвой пройдох. Отравили и ограбили купца прислуга гостиницы Евфимия Бочкова и коридорный Симон Картинкин. Крик Катюши Масловой, раздавшийся при объявлении ей приговора: "Не виновата я, не виновата!" - выражает чистую истину! Любое бы человеческое сердце ей поверило. Колебались и присяжные. Но суд не внял словам подсудимой.

В камере, среди двенадцати женщин, Катюша больше чем праведница. Были ведь среди них и такие, которые попали в тюрьму за действительные преступления: чахоточная женщина - за воровство, Кораблева - за убийство мужа, сторожиха не вышла с флагом к поезду, и произошло несчастье. Правда, самые страшные преступления часто совершались без злого умысла: воровство - от великой нужды, а Кораблева убила мужа за то, что тот приставал к ее (*296) дочери. Молоденькая Федосья Бирюкова, покушавшаяся на жизнь мужа, вовсе теперь помирилась со своим Тарасом, живет душа в душу, и вроде бы и судить ее не за что, и Тарас добровольно идет за ней на каторгу. А Меньшовы старуха-мать и ее сын невинно страдают: не они поджигали двор целовальника, отнявшего у Меньшова жену. Целовальник сам поджег свой застрахованный двор, чтобы навсегда сбыть с глаз на каторгу соперника. Преступление еще одной женщины состояло в том, что она первая схватила за повод лошадь станового, ведшего рекрута, которого, по понятиям мужиков, незаконно взяли, и народ остановил станового. Можно сказать, перед нами истинно русская народная героиня из тех, о которых писал Некрасов "коня на скаку остановит". По понятиям властей и по "их закону" - она преступница. Были, конечно, в камере и "отпетые": одна, Хорошавка, судившаяся за кражу и поджог; другая за укрывательство кражи; большая, грузная грубиянка наказывалась за воровство, и это она громко кричала через решетку окна проходившим мужчинам-каторжанам непристойные слова. Все они - отвратные фигуры Но ведь и то сказать, что значит "воровство". Недаром колоритно выведенный в конце романа беспаспортный бродяга, "слободный старик", демонстративно игнорирующий все предписания властей, не верящий ни в царя, ни в бога, презрительно говорит о "законе": "Закон! ...прежде ограбил всех". Все богатство у людей отнял, под себя подобрал все побил, а теперь гласит: не тронь награбленное. Истинная преступница в камере, пожалуй, только дочь дьячка, утопившая в колодце прижитого ею ребенка. Какая разница с Катюшей Масловой! Да и эта дочь дьячка, по-своему,- жертва ханжеской общественной морали, не признающей внебрачных детей.

На фоне этих разных судеб, которых равняет и подминает "закон". Катюша Маслова поистине отличается неподдельной чистотой. Недаром Толстой рядит ее во все белое символ непорочности,- когда вызывают ее в суд. Она была "в сером халате, надетом на белую кофту и на белую юбку...", "повязана белой косынкой" и усталое лицо отличалось "особенной белизной" . Она вошла в зал суда бодрым шагом, держалась прямо и смотрела прямо в глаза - все в ней подчеркивало ее невиновность, нерастраченность сознания внутреннего достоинства. Ее больно ранили всякие несправедливые слова, она, слыша их, вздрагивала, вопиющая неправда (*297)резала ей душу. Ее движения, даже на суде, отличались какой-то женственной грацией. Когда председатель суда предложил ей сесть, "подсудимая подняла юбку сзади тем движением, которым нарядные женщины оправляют шлейф, и села, сложив белые небольшие руки в рукавах халата...".

Третий этап развития Катюши Масловой - ее взаимоотношения с Нехлюдовым после суда, в камерах для свидания и на каторжном этапе.

На суде она не признала Нехлюдова, годы сильно изменили его. Для него это было истинным подарком судьбы: он в замешательстве поначалу очень боялся, что его публично разоблачат как соблазнителя обвиняемой. И позднее, когда он открылся Катюше, не она, а он сам стал себя обвинять, заявив о своей вине прокурору, а заодно и о своем отказе на будущее участвовать в "ужасной и гадкой глупости", которая зовется судом. Катюша предстает и в этой ситуации еще и еще раз "оправданной" той чистотой души, которую она дарит людям, потонувшим в грязи. А грязь значилась почти за каждым из ее судей, и выплыла она наружу в признаниях присяжного Нехлюдова. А потому и возникал вопрос: а судьи кто?

Первый разговор в тюрьме не раскрыл отношения Катюши к Нехлюдову, той меры обиды, которую она пережила, и всей неприязни к нему. Нисколько не идеализируя своей героини, Толстой сообщает, как не раз в ней просыпалась "Любка", ловившая на себе пристальные глаза мужчин, всех этих плотоядных судейских секретаришек, проскальзывавших мимо нее, чтобы лишний раз взглянуть на красивую женщину. Отчасти, как "Любка", она ведет себя и на первой встрече с Нехлюдовым в тюрьме. Она не ждала его. А он пришел просить прощения. Она пропускает мимо ушей его мольбы. А его расспросы о ребенке и о том, как она жила все это время, были слишком больным воспоминанием, давно захороненным. Теперь он для нее был "как все". На предложение подать прошение о помиловании она машинально согласилась, сведя вопрос к деньгам и тут же попросила себе десять рублей. Прежняя сотня, сунутая ей за пазуху после ночи падения, была оскорблением для нее, а теперь она просила сама, не считая деньги укором совести. Она просто хотела облегчить тюремное сидение. А Нехлюдов про себя думает: "Ведь это мертвая женщина". Он даже начинает помышлять порвать с ней всякие отношения. Он почувствовал что-то неумолимо враждебное к себе с ее стороны. Но (*298) именно это-то чувство и подбодрило его решение: "Должно разбудить ее духовно", нужно жениться на ней. Может быть, только это развеет враждебность. Женитьба была крайней мерой самоотвержения. Но Катюша не приняла и этой "жертвы".

Второе тюремное свидание вполне выявило то, что жило в ней подспудно: "...я каторжная ... , а вы барин, князь, и нечего тебе со мной мараться. Ступай к своим княжнам, а моя цена - красненькая", "Ты мной хочешь спастись (...)", "Ты мной в этой жизни услаждался, мной же хочешь и на том свете спастись! ... Уйди, уйди ты!" Все это говорилось в нетрезвом виде, в экстазе, скандально, со слезами. Но, и протрезвев и снова перейдя с ним на "вы", Катюша решительно заявляла, что на женитьбу его не согласна: "не будет этого никогда. Повешусь скорее! Вот вам". Она сама удивлялась, откуда у нее такие слова. Но они шли от исстрадавшегося сердца.

Эти выпады Катюши еще более раскрыли перед Нехлюдовым меру вины его перед ней, меру преступности, зла, которая выступила теперь наружу во всем ужасе.

В следующей встрече Нехлюдов подтверждает свое решение жениться, отныне считая "дело" Катюши "нашим делом". Он пускается во все тяжкие хлопоты в Петербурге, чувствуя, что начинает оживать душа у Катюши и она ведет себя мягче; он добивается перевода ее в больничные сиделки, она перестает пить вино. Много раз разговоры Нехлюдова с Катюшей оборачивались так, что он начинал думать: она все же любит его, но не хочет причинить ему зла, сознавая, что никакого счастья в их браке не будет, все загублено. Ее жизнь искалечена, зачем же калечить другую? До самого конца романа, где уже явно разрываются связи между Катюшей и Нехлюдовым и появляется Симонсон, нет-нет да и возвращается Толстой к взаимоотношениям Нехлюдова и Катюши. Под суровым тоном отношений Катюши к Нехлюдову теплилась все-таки любовь. Та первоначальная, естественная любовь. Толстой всегда верил в естественное чувство. Это и есть та самая "зеленая травка", которую как ни старательно счищают люди в городе, она все живет. И как суровые обстоятельства ни убивали в душе Катюши любовь - она жила, "даже" в условиях тюремного кошмара. Эта черта только украшает Катюшу. Но не всегда верится в настойчивое подчеркивание Толстого, что любовь жила. И Нехлюдов скорее принимал кажущееся за дей(*299)ствительное. Побеждало в душе Катюши другое, более сильное чувство: она не позволит ему "духовно воспользоваться ею, как он воспользовался ею телесно, не позволит ему сделать ее предметом своего великодушия". И это было то брезгливое чувство, которое теперь стало в ней основным по отношению к Нехлюдову. И только временами оно колебалось вспышками прежней симпатии. То, что высказано было ею в пьяном виде, то высказывалось про себя постоянно с тех пор, как Нехлюдов снова возник перед ней. Он не был ангелом избавления, он был ее мучителем, как "все". Это строгое осуждение совпадает с общей линией романа обличающего мучительство и всяческие пластыри, накладываемые на зияющие общественные раны.

Со всей своей филантропией Нехлюдов оказывается у разбитого корыта. И не потому, что Катюша встретила "другого" (хотя когда Нехлюдов узнал о Симонсоне, его кольнуло чувство ревности и досады за потраченные напрасно усилия); а потому, что Симонсон видел в Катюше не просто женщину, что вызывало в ней сразу же злобу и отвращение, а друга, равноправного человека. Как ни росли доброта и самоотверженность Нехлюдова в борьбе за Катюшу, они оказались слабее влияния человека-борца за счастье народа. Катюша и о связи с Симонсоном заявляет Нехлюдову: "Какая я жена - каторжная? Зачем мне погубить еще и Владимира Ивановича?" Эти слова она когда-то в сердцах бросила в лицо и Нехлюдову. Но Симонсон любит Катюшу любовью "платонической". Катюша поправляет себя: она не будет "с ним жить", а "при нем быть". Это должно "за счастье почитать". Последнее ее твердое решение следующее: "Где Владимир Иванович будет, туда и я с ним". Не исключено, что они поженятся, это было бы самым естественным исходом. Но их брак уже ничего бы общего не имел с тем, что было в прошлом у Катюши. Это была бы жизнь на новых началах, "воскресением" из мертвых. Оно для Катюши наступило, но "новых людей" и "новые отношения" Толстой не изобразил и задачи такой перед собой не ставил.

3

Образ Нехлюдова складывался долго в творчестве Толстого и имел предшественников в других его произведениях. Самое имя - Дмитрий Нехлюдов - полюбилось автору.

(*300) Мы встречаем его впервые в "Юности": Дмитрий Нехлюдов - один из приятелей Николеньки Иртеньева. Уже в этом раннем Нехлюдове есть некоторые черты, напоминающие Нехлюдова из "Воскресения", хотя нет оснований отождествлять их, так как Нехлюдов из "Воскресения" - характер неизмеримо более широкий, развитой, вобравший в себя черты героев и из других произведений Толстого. Близок к нему также и Нехлюдов из "Утра помещика", пытавшегося улучшить взаимоотношения свои с крестьянами, хотя из проектов его ничего и не вышло; Нехлюдов в "Воскресении" также пытается уладить "земельный вопрос" на основе определенных теорий и действует неизмеримо более решительно. В облике Нехлюдова из "Воскресения" можем найти черты и Оленина из "Казаков", Константина Левина из "Анны Карениной", есть в Нехлюдове, как уже говорилось, и черты героев из "Войны и мира".

И все же Нехлюдов в "Воскресении" - самостоятельный образ, весьма сложный. До встречи с Катюшей на суде и резкой перемены, происшедшей в его характере, Нехлюдов был человеком компромисса, умевшим легко переболеть каким-нибудь увлечением и похоронить его. Эти увлечения были незаурядными, отличали его от таких друзей, как Шенбок, человека бездуховного, как Селенин, загрубевшего на службе. Только Нехлюдов и смог подвигнуть последнего на доброе дело в связи с прошением на высочайшее имя В Нехлюдове всегда жили и боролись два человека: человек естественный, непосредственный, откровенный, добрый и человек искусственный, светский, с пороками. В первой встрече с Катюшей он выступает в качестве человека искренних душевных порывов, а во второй - как бездушный эгоист. В студенческие годы, начитавшись Герберта Спенсера, Генри Джорджа, он осознал страшную истину, что "справедливость не допускает частной земельной собственности". Но из проектов отказаться от своей собственности ничего не вышло. И Нехлюдов забыл о них. Офицерская же служба тем более отдаляла выполнение его "завиральных" проектов. Грубый, животный эгоизм задавил в Нехлюдове человека. Надо сказать, что ни один из прежних героев Толстого не колебался между столь далеко отстоящими полюсами. Ни у одного из них на совести не было преступления. Но ведь и Нехлюдова понять надо. Большей частью баре просто забывали свои грехи с горничными, и мораль общества все прощала. Даже не предусматривала (*301)раскаяния. А Нехлюдов поднялся до осознания греха и преступления. Особенно отличается Нехлюдов от предшествующих героев тем взрывом раскаяния, которое началось у него после встречи с Катюшей в суде. Тут по степени искренности "чистки" своей души он превосходит любого из них, в том числе и самого совестливого Константина Левина. "Все гадко и стыдно" - это понял только Нехлюдов. Он оповестил о своих решительных действиях, о переменах в жизни. Они должны были захватить и "земельный вопрос", вернуть его к Спенсеру, Джорджу...

Принято считать, что образ Нехлюдова во многом автобиографичен, отражает перемену во взглядах самого Толстого в восьмидесятых годах, что желание жениться на Масловой - момент теории "опрощения". И приобщение к евангелию в конце романа - типичная "толстовщина". Намерения же решить поземельный вопрос - заветная идея Толстого. Все это так, но автобиографизм образа Нехлюдова прежде всего в том, что Толстой передал своему герою неуемное желание "разоблачить" общество в той лжи, в которой оно живет, безбоязненно поставить себя в центр испытаний. Все эти черты - "не могу молчать" - чисто толстовские.

Нехлюдов - еще и продукт эпохи. К концу XIX века дворянство вместе с буржуазией вступило в кризисную фазу существования. В России назрела революция, которая и потрясла самодержавие и весь российский уклад в 1905 году. Нехлюдов - не просто еще один образ "кающегося дворянина", но и дворянина, осознавшего необходимость упразднения всего существующего несправедливого строя. И осознавал он это в процессе своих "хождений по мукам", по инстанциям, вплоть до сената и царя. Логика исканий исхода привела его к ссыльным революционерам, и это также была логика истории: в стране созрели силы, готовые сокрушить строй.

Обескураживало Нехлюдова то, что, вполне сознавая свою вину на суде, он, по малой опытности в роли присяжного, по невнимательности, вместе с другими своими коллегами невольно принял участие в несправедливом осуждении Масловой. Когда составлялось обвинение, почти каждый из присяжных понимал: "Девчонка не виновата, запуталась". И тем не менее, забыли об одной мелочи: у Катюши не было "намерения лишить жизни" Смелькова. Она не знала, что порошок - это мышьяк, и подсунули его ей Бочкова и (*302) Картинкин. Оговорка, что умысла в ограблении не было, решила бы все дело. Катюша не виновата, ее должны были оправдать. Но важный шанс упущен, и Катюша была осуждена на каторжные работы: "...мы ее в каторгу закатали", "постыдно наврали" (слова поверенного Петра Герасимовича).

Толстой заставляет Нехлюдова побывать на суде на следующий день, дождаться, когда прокурор освободится, и исхлопотать у него разрешение на свидание с Масловой. Таким же никчемным и позорным показалось ему судейское разбирательство и на этот раз: судили мальчика, укравшего старые половики на сумму три рубля шестьдесят семь копеек. Судебная машина неукоснительно работала. Снова судебный пристав вскрикивал: "Суд идет!" - и по бокам мальчика два жандарма с обнаженным оружием угрожали преступнику. "Такое же опасное существо, как вчерашняя преступница",- подумал Нехлюдов. И добавил то, что отныне будет добавлять всегда: "Они опасные, а мы - не опасные".

Проникает Нехлюдов и в тайное тайных царского застенка. Догадывается, что когда он ждет аудиенции у надзирателя, в это время совершается запрещенная законом телесная экзекуция. Сам он в тюремных коридорах чувствовал себя словно "сквозь строй" прогоняемым сотней глаз арестантов. Раздражала рапсодия Листа, неумело исполнявшаяся дочкой смотрителя с бравурными пассажами, в то время как в пересыльном замке раздавались крики и стоны терзаемых заключенных и отец ее был винтиком этого бездушного механизма. Разгадывает он и двуличного Масленникова, поддельное сияние его лица в первую минуту встречи и его настороженность и испуг, когда Нехлюдов изложил свою просьбу насчет "политических". Разгадывает он и спесивого Топорова, который при всяком случае напоминает, что он своими действиями не преследует никаких других целей, кроме блага и интересов государства, отечества. А Нехлюдов про себя твердит: "Твои интересы, только твои".

Пройдя по пыльным улицам вместе с колонной каторжан до вокзала, Нехлюдов был потрясен безжалостностью и равнодушием, с которыми начальство гнало эту толпу по жаре, в результате чего несколько человек умерло по дороге от солнечного удара. Одно слово у него на уме: "Убили" - именно "убили" людей ни за что на глазах у целого города.

(*303)Вся конвойная прислуга была непроницаема, ограждена понятиями "закон", "служба". Но ведь это же "страшные разбойники", думал про себя Нехлюдов, даже "страшнее разбойников", те хоть могут пожалеть, а эти "застрахованы от жалости, как эти камни от растительности" (вот опять символическая "зеленая травка", очищаемая в окаянном городе, на тюремном дворе). "Говорят, ужасны Пугачевы, Разины. Эти в тысячу раз ужаснее". Всегда не было ничего страшнее для русского дворянина имен Разина и Пугачева. Нехлюдов явно переступает заповедные рубежи...

И когда Нехлюдов оглядывался на народ, он и здесь открывал для себя страшные истины: "Народ вымирает, привык к своему вымиранию, среди него образовались приемы жизни, свойственные вымиранию..." "Убили" - назойливо возникает и здесь.

И все же Нехлюдов находит опору в том же народе. На одной из станций, во время следования за Катюшей в Сибирь, сталкиваются перед глазами Нехлюдова два мира: господа и народ. Корчагины следовали в нижегородское имение сестры княгини, и больную княгиню слуга Филипп и артельщик выносили из вагона на ее складном кресле. В торжественном шествии участвовали Мисси, князь, молодой Корчагин-гимназист, толстая сестра княгини, почтительные оберкондуктор, носильщики, горничная с кудряшками, с зонтиками и футляром. Слышались французские фразы и особенно одна, громко и самоуверенно брошенная князем о ком-то: "О, он человек подлинно большого света, подлинно большого света". Фраза засела в мозгу Нехлюдова. Но вот из-за угла станции высыпала на платформу толпа рабочих, в лаптях, в полушубках, с мешками за спинами, инструментом, топорами, пилами. Кондуктора гоняли толпу от вагона к вагону. И все-таки рабочий люд разместился в третьем классе, там, где ехал Нехлюдов. Он имел возможность пронаблюдать новых пассажиров и убедиться, какой это замечательный, душевный народ. И вдруг Нехлюдов подумал про себя: "Вот он, le vrai grand monde", то есть "подлинно большой свет".

Изумительна по обличительной силе сцена богослужения в тюремной церкви. Нехлюдов на нем не присутствует. Он в это время ждет впуска в камеру свиданий вместе с собравшейся толпой у ворот тюрьмы. Присутствует на богослужении, среди других арестантов, Катюша Маслова, со смешанным "чувством благоговения и скуки". Следователь(*304)но, вся язвительная сцена идет от автора, от Толстого. Но общий обличительный тон романа к этому моменту уже таков, что все богослужение дано и в ключе раздумий Нехлюдова, не щадящего ни одной инстанции в системе угнетательства. В "парчовый мешок" облачен священник, кусочки хлеба, то есть "тела" Христова, и красное вино, то есть "кровь" Христову, священник доел и допил сам за перегородкой, крикливым и фальшивым голосом продолжая службу. Среди молящихся то и дело звенели кандалы. И никому не было стыдно за надругательство над Христом, завещавшим людям братство, не стыдно за те смешные, нелепые ритуалы, которые церковь превратила в священнодействие во славу Христа. Эта сцена нисколько не выламывается из "теперешних взглядов" как Нехлюдова, так и создавшего его образ Толстого.

Все отныне оказывается надругательством над человечностью. И тюремное свидание с шумом и гвалтом, и взаимные препирательства Масленникова с прокурором: "Это он виноват, а мое дело - сторона". И в самом деле, никто ни за что не отвечает: каждый прячется за другого, во всем круговая порука, снятие с себя всякой ответственности. "Убивали" везде, "убивали" все, и никто не был в ответе. Вот предел анализа и ожесточения, до которого дошел Нехлюдов. Вывод, в сущности, бунтарский. Но Нехлюдов не способен был на бунт.

4

Способны были революционеры. Но они показаны Толстым не в бунте, а в тюрьмах и на пути в Сибирь. Это не результат "непротивления", а таков предмет романа, его заранее предположенные границы: с тюрьмы он начинается, тюрьмой и кончается, а посаженной в тюрьму оказывается вся Русь.

Революционеры не представляют собой какой-либо целостной группы или партии. Они оказались в одной тюрьме, но по разным причинам и из разных мест. А это обстоятельство лишний раз показывает, как повсеместно, в разных слоях общества зреют силы отпора злу. Важно, что ход действия в романе привел к знакомству с революционерами, и изобразил Толстой их с симпатией.

Тут настоящие биографии. Наибольшей симпатией Катюши пользовались Мария Павловна Щетинина, самая (*305)красивая девушка с "бараньими глазами", дочь генерала, давно уже принадлежащая к революционной партии. Попалась она за то, что взяла на себя выстрел в жандарма. Когда полиция нагрянула на ее конспиративную квартиру ночью, где был типографский станок, один из заговорщиков в темноте выстрелил и смертельно ранил жандарма. На допросе Мария Павловна сказала, что стреляла она, хотя никогда не держала в руке револьвера "и паука не убьет". Симпатии вызывает образ народника Набатова, революционера из крестьян, спокойного, рассудительного, всегда бодрого в самых трудных обстоятельствах. Симпатичен и образ Крыльцова, больного чахоткой, молодого народовольца, из богатых помещиков, пострадавшего за то, что дал университетским товарищам денег на общее дело, а революционером он сделался в тюрьме, когда были повешены два других революционера: их "веревками задушили обоих". Особенно примечательны характеристики революционеров. В Новодворове подчеркивается ум, образованность, авторитет, но также и своеобразный культ собственной личности, его требования поклонения себе: "он мнил себя "героем", а всех остальных - "толпой". Тут верно схвачены черты поклонника теории П. Н. Ткачева - вождя народничества. Менее симпатична Вера Ефремовна Богодуховская: слишком восторженна, много путаницы в голове, речь свою пересыпает иностранными словами и как-то вся тонет в текущих мелких заботах, в одном масштабе представляя себе все явления. Большим достижением Толстого является образ Маркела Кондратьева - профессионального революционера из рабочих, не теряющего и в тюрьме время для своего образования, читающего литературу, особенно социалистическую; читает "Капитал" Карла Маркса. Он попал за то, что организовал и возглавил в городе большую рабочую стачку, которая закончилась разгромом фабрики и убийством ее директора.

Маслова особенно сошлась с Марией Павловной Щетининой, Набатовым, Крыльцовым, Владимиром Симонсоном. Этими чудесными людьми она восхищалась. В некоторых "странностях" Симонсона: он вегетарианец, проповедует идею личного самосовершенствования, отказывается от собственности - критики видят "толстовца". Но следует твердо сказать, что Симонсон - учитель, народник, решавший все разумом, а что решал, то исполнял. Собственно, он не "толстовец", а настоящий революционер. Он решителен и (*306) предан идее борьбы. Немаловажно заметить, что у него есть реальный прототип. Ученые полагают, что Симонсон списан с участника революционного движения, экономиста, социолога В. В. Берви-Флеровского, автора книги "Положение рабочего класса в России".

Катюша, конечно, не могла вникнуть во все тонкости и глубины тех учений, которые проповедовали ее новые друзья. Она видела, что это люди "редкой нравственной высоты". В этом открытии Катюша переживает свое "воскресение".

Подобные же симпатии неожиданно для самого себя испытывал к революционерам и Нехлюдов. У него, конечно, нет слияния с этой массой "политических". Их теории он мог бы понять лучше, чем Катюша. Но Нехлюдов не вникает в эти теории, потому что далек от них. Что же касается нравственной оценки революционеров, то он не может не воздать им должное. И тут намечается также и для Нехлюдова своего рода "воскресение". Конечно, потеряв Катюшу, Нехлюдов вернется в Россию. Но какой будет его дальнейшая жизнь - неизвестно. Ясно, что она не будет прежней, помещичьей, эгоистичной, преступной. Вряд ли Нехлюдов подвинется влево, каким-либо образом сблизится с революционерами. Но весь приобретенный им опыт, лично им проведенная критическая оценка российской действительности, близость самого дорогого интереса, который он обрел, к революционным чаяниям, видимо, будут определять его дальнейшее духовное развитие. Оно далеко не завершено в самом романе.

Следует специально остановиться на заключительной сцене "Воскресения", в которой Нехлюдов читает Евангелие. Сложилась традиция понимать эту сцену как искусственно навязанную, портящую роман, и Нехлюдова, предстоящим в ней неким "толстовцем", ищущим ответы на обуревавшие его вопросы в спокойной и всепримиряющей заповеди Христа. Чехов решительно не принимал этого финала романа с Евангелием. Толстой считал, что эта сцена ему не совсем удалась. Невольная ассоциация возникает здесь и с финалом "Преступления и наказания" Достоевского, где также все кончается Евангелием, проповедью смирения гордого человека.

Но ассоциацию с романом Достоевского надо снять начисто: она внешняя и только запутывает вопрос. Там Соня, читающая Евангелие Раскольникову на каторге, действительно проповедует смирение. А у Толстого - совсем (*307)другое. Мы не можем точно ответить на вопрос, в каком смысле сам Толстой недоволен был этой сценой, в чем именно она ему не удалась. Евангельский текст столь многозначен, а местами так темен, что действительно является плохим финалом для современного социального романа. Вечная двойственность Толстого как обличителя и моралиста тут выступила самой невыгодной, проповеднической стороной и лишает должной четкости финал романа. Все прежние огрехи проповедничества, некоторые моралистические отвлеченности, местами встречающиеся в романе, скрадывались общим пафосом его критической направленности. Мы до сих пор недостаточно подчеркивали эти огрехи, а они были. И самый зачин романа о людях, мучающих друг друга в душном городе, в котором радовались весне только животные и маленькие дети,- при всей силе задаваемого обличительного тона - все же носит несколько отвлеченный характер. И повинна в этой отвлеченности широкая постановка проблемы цивилизации, которая портит людям жизнь, и недостаточная социологически конкретная проработка этой проблемы. Такой же моралистический характер носит и только что отмечавшееся нами противопоставление Толстым двух Нехлюдовых: естественного, непосредственного в своих порывах Нехлюдова и испорченного, извращенного обществом Нехлюдова. Выделение же в финале романа сцены, в которой Нехлюдов читает Евангелие, конечно, несколько нарушает логику романа, в общем социально-обличительную и приводящую к социальному же выводу, к возвышению нравственных ценностей революционеров. В традиционном мнении о том, что финальная сцена портит роман, есть доля истины.

Но следует обратить внимание на ряд деталей в этой сцене, которые позволяют лучше понять намерения Толстого, соотношение евангельских проповедей с конечным жизненным опытом Нехлюдова, неполную противопоставленность Христовых заповедей тем высоким моральным критериям, которые предъявляет Нехлюдов к жизни людей и к самому себе.

С собой в Сибирь Евангелие Нехлюдов не захватывает. Во всех сценах до этого он никогда не обращался к священному писанию. Оно лишь выступало как поруганный идеал в сценах богослужения с попами и ритуалами, в клятвопреступной божбе сановников и светских лицемеров, давно забывших смысл высоких слов. Евангелие попадает к Нехлю(*308)дову от комически выведенного в романе англичанина-филантропа, который, с разрешения начальства, обращается к каторжной толпе со сладкоречивыми поучениями и вручает им дешевенький экземпляр Евангелия. Нехлюдов был переводчиком при англичанине, и из этой сцены ясно, как провалилась миссия англичанина, как его аристократически-ханжеские присказки вызывали злобные насмешки каторжан и не достигали цели. Здравый и горький опыт Нехлюдова ставил и его неизмеримо выше англичанина. Но Евангелие он решил перечитать наедине. Он сразу замечает непригодность некоторых заповедей. А другие подкупают его своей высокой патетикой, нравственной требовательностью к людям. Не получив должного удовлетворения от прошения на "высочайшее имя" по "делу Масловой", пораженный нравственной высотой революционеров, Нехлюдов как бы обращается к "наивысочайшей инстанции", к Христу, учение которого только что было снова, как и попами прежде, заплевано англичанином-миссионером. Что же может вычитать у Христа сегодняшний человек, знающий жизнь, жаждущий "воскресения"? Нехлюдов слышит в этих словах чистый завет тысячелетней мудрости, призыв к братству между людьми, видит полное расхождение заветов с современной действительностью. Все это видел и слышал и сам Толстой. Но ему хотелось настоять на выполнении заветов во что бы то ни стало. Форма его идеи приобретала евангельскую окраску. Идея же братства у него была своя и справедливая. Толстой заставляет своего героя подумать о духовной силе заповедных слов, но нисколько не навязывает Нехлюдову непременного следования за Евангелием. Толпу каторжан Толстой хочет обратить на путь личного самоусовершенствования, к которому зовет писание, но без жандармов, попов и миссионеров-господ. Главная мысль финала такова: мир и людей надо перестраивать. Где же взять силу, чтобы это совершилось? Вот и весь финал романа.

5

"Воскресение" - наиболее целеустремленный по действию роман Толстого. В нем много побочных линий, но все они сливаются в одну - расследование "дела Масловой". Роман построен, как уголовная хроника, все расширяющаяся (*309)в своем масштабе, вовлекающая все новые слои общества для дознания новых лиц разных сословий и положений как "свидетелей" и как "сопричастных" преступлению. При этом преступление двоится: сначала оно выступает как преступление обвиняемой, как частный, обыденный случай в судебной практике, а потом перерождается в преступление суда по отношению к невинно осужденному человеку. Сначала работает сравнительно узкий судебный механизм, механизм процедуры, а затем механизм общественного устройства, механизм самодержавного законодательства.

Сам царь - прямой участник этих преступных действий. При первом слушании "дела Масловой" за высокими дубовыми резными судейскими креслами висит в золотой раме "яркий портрет во весь рост генерала в мундире и ленте, отставившего ногу и держащегося за саблю". Конечно, этот "генерал" - царь всероссийский, его именем вершится правосудие. В приговоре Катюше начальные слова гласят:

"188* года, апреля 28 дня, по указу его императорского величества, окружной суд" решил..." и тому подобное. А в сцене заседания сената этот "генерал" уже прямо расшифровывается как "государь", и под его портретом вершится высшее преступное "правосудие". Наконец, царь покидает золоченые рамки и нисходит к своим земным слугам, вмешивается во все их дела. Вся ложь существующего уклада жизни идет от него.

Показывая развращения молодого Нехлюдова на военной службе, Толстой говорит о целой системе фетишей, которые усыпляют человеческую совесть, и на этих фетишах зиждется весь строй: внушают мысль о чести мундира и знамени полка, разрешают насилие и убийства, и особенно развращенно действует на офицерство гвардейских полков "близость общения с царской фамилией". Офицерам оставалось только "скакать и махать шашками, стрелять и учить этому других людей"; "и самые высокопоставленные люди, молодые, старики, царь и его приближенные не только одобряли это занятие, но хвалили, благодарили за это". Потрясающая сцена - богослужение в остроге - заключает выпад Толстого против преступной царской власти: "Содержание молитв заключалось преимущественно в желании благоденствия государя императора и его семейства". Церковь - в руках светской власти, она заодно с первым помещиком России. И начальник тюрьмы, и надзиратели, молившиеся в тот момент вместе с арестантами в церкви, (*310) были одурачены фетишами, ибо никто и никогда не вникал в догматы церкви, а тупо верили в эту веру, "потому что высшее начальство и сам царь верят в нее". И отвратительное лицемерие вице-губернатора Масленникова проистекает все из того же источника - "близости к царской фамилии", общения "с царской фамилией". Эта "фамилия" - корень растления нравов. Карьерист граф Иван Михайлович Чарский, отставной министр, понимал: "...чем чаще он будет видеться и говорить с коронованными особами обоих полов, тем будет лучше". А занявшая великосветские умы Петербурга вздорная по своим поводам дуэль Каменского взвешивалась опять же на весах царского суждения. По "делу Масловой" пришлось подавать прошение на "высочайшее имя" не потому, что это имя - гарантия справедливости, а потому, что зло увенчивалось им. Сенат не может входить в рассмотрение "дела" по существу, но не по существу рассмотрел его и царь. Самые высокопоставленные чинуши цинично признаются: "Подано, но нет никакой вероятности успеха. Сделают справку в министерстве, министерство спросит сенат, сенат повторит свое решение, и, как обыкновенно, невинный будет наказан". Так по заколдованному кругу и произошло: Катюшу Маслову, признав невиновной, из Сибири не возвращают. Ее обрекают на поселение "в местах, не столь отдаленных" в этом краю.

Прочертив две резкие линии - Катюша и Нехлюдов,- Толстой выстраивает эпизоды повествования так, что главным действующим лицом поочередно оказываются либо "она", либо "он". Эпизоды могут занимать одну или несколько глав, но всегда ясно видно, что упор сделан или на Катюшу, или на Нехлюдова. То ли это внутренняя исповедь героини или героя, то ли воспоминание о прошлом, то ли необходимые авторские пояснения. И получается так, что "допрашиваются" не только "она", но и "он". Слушание в суде "дела Масловой" поочередно перебивается отступлениями в прошлое, то о "ней", то о "нем". Те же сцены, где они встречаются оба, после суда, а это всегда происходит в тюрьме, кончаются разрывом или усложнением их отношений. И это ярко подчеркивает несовместимость двух прочерченных линий, несмотря на всю искренность раскаяния Нехлюдова, несмотря на то, что Нехлюдов был "лучшим" из людей, которых Катюша когда-либо встречала в жизни.

В полной мере осуществилось Толстым в "Воскресении" (*311)одна из его художнических заповедей: чтобы произведение было "исканием", в которое активно вовлекается читатель. Здесь это искание поистине оказывается расследованием.

Сполна осуществляется и другая важная заповедь: придавать действию целеустремленный ход. "Воскресение" начинается с длинного абзаца, построенного на едином дыхании, о городе - окаянном месте. Из этого символа города-тюрьмы затем обособляется "малая" тюрьма, в которой заключена Маслова. Огромная колонна каторжников, которая следует от тюрьмы до вокзала, как бы перечеркивает город-тюрьму, а потом и всю Россию от центра до Сибири.

Символическая, искусственная городская жизнь, с описания которой начинается роман, постепенно предстает в будничных картинах столь же неестественного взаимного мучительства людей на суде, в тюрьмах, на этапе. А "весна даже в городе" оборачивается правдивым апофеозом вечно живой народной души, устоявшей во всех мучительствах.

В "Воскресении" Толстой снова показал высокое искусство сцепления сцен, которое, начиная с его первого романа, стало общепризнанным свойством его таланта.

Обратим внимание, что повестку явиться в суд в качестве присяжного Нехлюдов получает за несколько дней до того, как встретит на суде Катюшу. И напомнить об этой повестке он поручает Мисси Корчагиной, которая имела на него виды и на которой Нехлюдов собирался жениться. Она охотно согласилась быть его "памятью", чтобы удержать его при себе. Но именно эта повестка и сведет Нехлюдова с Масловой, "напомнит" нечто страшное и разрушит союз с Мисси Корчагиной. Читатель узнает, что у Нехлюдова есть утаенный роман с женой уездного предводителя. Благоприличный присяжный поверенный, восседающий на судейском возвышении, нисколько не чище той, которую судят. Такой же меркой будет определена оценка и всех судей над Масловой, чиновников и "значительных лиц", к которым будет обращаться Нехлюдов. Председательствующий был женат, но вел распутную жизнь и торопил судебное заседание, чтобы встретиться в гостинице с швейцаркой-гувернанткой. Товарищ прокурора Бреве - карьерист и честолюбец, "дело Масловой" не просматривал, потому что провел ночь в том самом публичном доме, в котором шесть месяцев тому назад "служила" Маслова. Заглядывались на красивую Маслову, даже в ее арестантской одежде, и судейские, и конвойные, (*312) явно согрешая в мыслях, не имели никаких прав вершить над ней правосудие.

Или вот другой пример искусного сплетения событий у Толстого, создающего полную иллюзию жизни. Еще задолго до того, как "политические", то есть Вера Ефремовна Богодуховская, Марья Павловна Щетинина, Симонсон, выдвинутся на первую линию в романе - а ато произойдет в самом его конце,- они примут в свое лоно Катюшу Маслову. О царивших в среде "политических" взаимоотношениях, их внешности, их характерах Толстой рассказывает в сценах первых свиданий Нехлюдова с Масловой в тюрьме. Так готовится истинный финал в судьбе героини Масловой (Симонсон), когда Нехлюдов еще полон надежды на то, что ему удастся устроить судьбу Катюши, женившись на ней.

Точно так же искусно показан постепенный разрыв Нехлюдова с великосветской средой. Первой, кому бы он признался в своем грехе перед этой девушкой, была бы, конечно, его мать. Таков характер его воспитания - отношений сына и матери. Но мать три месяца как умерла, кому же признаться в этом случае? Сестре Наташе, с которой у него были сердечные отношения? Но Наталья Ивановна, выйдя замуж за ловкого, самоуверенного и ограниченного служаку, на многие вещи смотрела теперь глазами мужа. И вот, переживая все случившееся на суде, желая принять важное решение, Нехлюдов исповедуется перед бывшей горничной его покойной матери, экономкой в доме, Аграфеной Петровной, служившей теперь Нехлюдову. Она жила в доме Нехлюдова с детства и знала Дмитрия Ивановича еще Митенькой. Но, порвав с высшим светом - Корчагиными, Чарскими, Масленниковыми, Шенбоками, Нехлюдов разрывает теперь и последнюю связь, ступив на подножку отбывающего в Сибирь поезда, связь с сестрой Натальей Ивановной Рогожинской. Она приходит вместе с Аграфеной Петровной на вокзал проводить брата. Ничто духовное их уже не связывает: это прощание должно быть последним, ибо сестра наследовала имения Нехлюдова в связи с его отбытием в Сибирь.

Сплетение событий наблюдаем и на другом полюсе в романе: там, где говорится не о высшем свете, а о народе. В первом грехопадении Катюши повинен Нехлюдов, но ведь падала она затем вниз по вине и станового, и лесничего, и писателя, и обманувшего ее приказчика, которого она по(*313)любила, и сводни, которая поставляла девушек в дом терпимости.

Мы видим, что при резком делении добра и зла, черных и светлых красок в романе Толстой не упрощает своих художнических задач, а показывает жизнь во всей ее сложности. Повинны в судьбе Катюши и родная ее тетка, у которой она поначалу остановилась и которая не предприняла ничего, чтобы оградить племянницу от неизбежных опасностей, и вдова-повитуха, доведшая Катюшу до родильной горячки и взявшаяся сбыть ребенка в воспитательный дом, куда он, по всему видно, и не был доставлен и наверняка умер голодной смертью в пути. И на этапе, находясь вместе с каторжными. Катюша должна была отбиваться от назойливых женолюбов. Спасением для нее было сближение с партией политических.

Такое сложное сцепление событий, искусный ввод новых лиц, воссоздание всех оттенков в характерах, их "текучести" сообщают роману Толстого пронзительную силу достоверности, захватывающий интерес, и вызывают безраздельное читательское доверие к правдивости и добросовестности художника.

Когда В. И. Ленин говорил о Толстом как "зеркале русской революции", он имел в виду прежде всего его роман "Воскресение". В этом произведении ярко выразился демократизм писателя, его любовь к народу и беспощадный реализм, "срывание всех и всяческих масок". Своей критикой самодержавной России он помогал революционному процессу.

Этот роман клеймит ложь, угнетение и зовет к преобразованию мира на подлинно человеческих основах. Роман не только изображает современную Толстому жизнь конца XIX века, но и несет в себе идею будущего лучшего мироустройства.

На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 - 12 - 13 - 14 - 15 - 16 - 17 - 18 - 19 - 20 - 21 - 22 - 23 -На следующую страницу
ТЕМЫ РАЗДЕЛА:
РУССКАЯ ПРОЗА
РУССКАЯ ПОЭЗИЯ
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
УЧЕБНЫЕ ПОСОБИЯ
Словари на GRAMMA.RU
ПРОВЕРИТЬ СЛОВО:
значение, написание, ударение
 
 
 
Рейтинг@Mail.ru
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2018 г.
При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Политика конфиденциальности