Культура письменной речи - gramma.ru

НАЙТИ

 
ГлавнаяБИБЛИОТЕКА Литературоведение. Критика «ВЕРШИНЫ»

К.Н. Ломунов

НАРОДНАЯ ГЕРОИЧЕСКАЯ ЭПОПЕЯ
("Война и мир" Л. Н. Толстого)

Публикуется по книге: Вершины: Книга о выдающихся произведениях русской литературы/
Сост. В.И. Кулешов - М.: Дет.лит., 1983.
Электронная версия подготовлена А.В. Волковой

(продолжение)

(*235) ПЕРСОНАЖИ ИСТОРИЧЕСКИЕ: НАПОЛЕОН И КУТУЗОВ

Уже на первых страницах "Войны и мира" возникает спор о Наполеоне - его начинают гости салона знатной дамы Анны Павловны Шерер. Заканчивается этот спор лишь в эпилоге романа.

Для автора "Войны и мира" не только не было ничего привлекательного в Наполеоне, но, напротив. Толстой всегда считал его человеком, у которого были "помрачены ум и совесть", и поэтому все его поступки "были слишком противоположны правде и добру". Не государственный деятель, умеющий читать в умах и душах людей, а избалованный, капризный и самовлюбленный позер - таким предстает император Франции во многих сценах романа.

Вспомним, например сцену приема Наполеоном русского посла Балашова, приехавшего с письмом от императора Александра. "Несмотря на привычку Балашова к придворной торжественности,- пишет Толстой,- роскошь и пышность двора Наполеона поразили его". Принимая Балашева, Наполеон все рассчитал для того, чтобы произвести на русского посла неотразимое впечатление силы и величия, могущества и благородства. Он принял Балашева в "самое выгодное свое время - утром". Он был наряжен в "самый, по его мнению, величественный свой костюм - открытый мундир с лентой legion d'honneur19 на белом пикейном, жилете и ботфорты, которые употреблял для верховой езды". По его указанию были сделаны разные приготовления для приема русского посла. "Сбор блестящей свиты у подъезда был тоже рассчитан". "Он вышел, быстро подрагивая на каждом шагу и откинув несколько назад голову. Вся его потолстевшая, короткая фигура с широкими, толстыми плечами и невольно выставленным вперед животом и грудью, имела тот представительный, осанистый вид, который имеют в холе живущие сорокалетние люди".

В одном из ранних вариантов этой сцены Толстой явно иронически изображает манеру Наполеона вести разговор. Принимая Балашева, Наполеон начал говорить о том, что он не меньше, чем император Александр, хочет мира. "Но,- пишет Толстой,- он начал говорить, и уже одно слово независимо от его воли, погоняя другое, вырывалось из него..." И он тут же перешел к "перечислению своих обид на Александра". (*236) Наполеон не дает Балашову говорить, "особенно говорить то, что было неприятно ему". "Ему,- пишет Толстой,- нужно было говорить самому одному, доказывать, что он прав, что он добр, что он велик". Толстой показывает эту черту Наполеона как черту типичную и вместе с тем особенно характерную для Наполеона. Не только с Балашевым, а и с другими послами иностранных держав он "беседует" в таком же тоне.

Заканчивая "беседу" с Балашовым, Наполеон разражается угрозами по адресу России. "Да, вот что с вами будет, вот что вы, выиграли, удалившись от меня,- заключил Наполеон, начавший говорить с Балашовым с твердым намерением узнать взгляд императора Александра на дела войны и с намерением выговорить настоящий мир".

И во многих других сценах романа Наполеон предстает перед нами как человек, "невластный управлять своим языком". Эта черта из ранних вариантов перенесена и в окончательный текст эпизода. Указав, что Наполеон стал говорить Балашову совсем не то, что хотел. Толстой замечает: "Но он уже начал говорить, и чем больше он говорил, тем менее он был в состоянии управлять своею речью". Не дав Балашову сказать то, что ему было поручено, "он продолжал говорить с тем красноречием и невоздержанием раздраженности, к которому так склонны балованные люди".

Описывая беседу Наполеона с русским послом, Толстой отмечает яркую подробность. Как только Наполеон стал раздражаться, "лицо его дрогнуло, левая икра ноги начала мерно дрожать". И Балашов, "не раз опуская глаза, невольно наблюдал дрожанье икры в левой ноге Наполеона, которое тем более усиливалось, чем более он возвышал голос". Когда Балашов изложил требования русского правительства, лицо Наполеона как будто окаменело "и левая нога дрожала еще быстрее, чем прежде".

Наполеон не только знал об этом своем физическом недостатке, но и видел "великий признак" в дрожании своей левой ноги. Толстой тут ничего не придумал: биографы Наполеона приводят эту мелкую, казалось бы, но любопытную и, главное, характерную подробность.

Решив, что русский посол всецело перешел на его сторону и "должен радоваться унижению своего бывшего господина", Наполеон захотел "обласкать" Балашова. Он "поднял руку к лицу сорокалетнего русского генерала и, взяв его (*237)за ухо, слегка дернул...". Оказывается, что этот унижающий человеческое достоинство жест считался "величайшей честью и милостью при французском дворе".

Среди других подробностей, характеризующих Наполеона, в той же сцене отмечена его манера "смотреть мимо" собеседника.

Встретив русского посла, он "взглянул в лицо Балашова своими большими глазами и тотчас же стал смотреть мимо него". Толстой задерживается на этой подробности и находит нужным сопроводить ее авторским комментарием. "Очевидно было,- говорит писатель,- что его (Наполеона.-К. Л.) не интересовала нисколько личность Балашова. Видно было, что только то, что происходило в его душе, имело интерес для него. Все, что было вне его, не имело для него значения, потому что все в мире, как ему казалось, зависело только от его воли".

Может показаться, что из такого "частного" случая, как невнимание Наполеона к русскому послу, Толстой сделал слишком серьезные выводы. Но сцене встречи с Балашовым предшествовали и другие эпизоды, в которых также проявилась эта манера Наполеона "смотреть мимо" людей. Достаточно вспомнить эпизод с польскими уланами, бросившимися в реку Вилию, чтобы угодить императору. Они тонули, а Наполеон даже не глядел на них. Вспомним сцену поездки Наполеона по Аустерлицкому полю сражения, где он проявил полнейшее равнодушие к убитым, раненым и умирающим.

Мнимое величие Наполеона с особенной силой обличается в сцене, изображающей его на Поклонной горе, откуда он любовался дивной панорамой Москвы. "Вот она, эта столица; она лежит у моих ног, ожидая судьбы своей... Одно мое слово, одно движение моей руки, и погибла эта древняя столица..."

Долго, но напрасно ждал Наполеон появления депутации московских "бояр" с ключами от величественного города, раскинувшегося перед его глазами. Жестокий и вероломный завоеватель оказался в жалком и смешном положении...

И в описании поступков Наполеона, и в его портрете, и в авторских высказываниях о нем выражено открытое и резкое осуждение императора Франции.

Гневно отвергая книги о Наполеоне, авторы которых каждое его слово и каждое его действие находили гениальными, Толстой говорит в "Войне и мире": "Но нам при(*238) знавать его гениальность, чтобы скрыть свой стыд, слава богу, нет причины. Мы заплатили за то, чтоб иметь право просто и прямо смотреть на дело, и мы не уступим этого права".

Отрицательное отношение Толстого к личности и деятельности Наполеона сложилось задолго до того, как он приступил к созданию "Войны и мира". В 1857 году он читал книгу Ласказа - личного секретаря Наполеона, сопровождавшего его в ссылку на остров Святой Елены. Из этой книги "Memorial de Sainte Helene", вышедшей в 1823 году, Толстой выписал слова Наполеона: "Я естественный посредник между прошедшим и настоящим. Может быть, короли еще будут нуждаться во мне против вышедших из повиновения народов". Приведя это "признание", Толстой пометил в своей записной книжке: "Объяснение всей моральной концепции Наполеона". Узурпировав власть во Франции, он заставил повиноваться ему и многих королей других стран.

Двумя месяцами ранее Толстой, находясь в столице Франции, посетил Дом инвалидов, где под куполом собора находится громадный, сооруженный из дорогих горных пород саркофаг с останками Наполеона, перевезенными в 1840 году с острова Святой Елены. Толстой видел, как толпы французов и множество иностранных туристов идут сюда, чтобы поклониться праху завоевателя. Удрученный этим зрелищем, он записал тогда в дневнике: "Обоготворение злодея ужасно".

Позднее, уже в годы работы над "Войной и миром", он встретился с обоготворением Наполеона в сочинениях русских и зарубежных авторов, которые были бонапартистами по их убеждениям. Толстой вступил с ними в решительную полемику на страницах своего романа.

При этом он опирался на антибонапартовские традиции, развивавшиеся задолго до него выдающимися русскими и зарубежными писателями. В их числе были Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Герцен, Достоевский, Байрон, Стендаль, Беранже и другие деятели мировой прогрессивной литературы, выступавшие против обожествления Наполеона.

Пушкин, обратившийся к наполеоновской теме в поэтических произведениях ("Наполеон", "Недвижный страж дремал на царственном пороге..."), продолжил ее в прозе, сделав похожим на Наполеона игрока Германна в повести "Пиковая дама". Следуя ему, Гоголь указывает на сходство (*239) с Бонапартом предпринимателя Чичикова из "Мертвых душ".

Велика роль наполеоновской темы в романе Достоевского "Преступление и наказание". Его главный герой, студент Раскольников, объясняя, почему он убил старуху-процентщицу, говорит, что действовал вдохновляемый примером Наполеона. Герой романа Достоевского испытал на себе страшное, разъедающее душу влияние наполеоновского культа "сверхчеловека".

Наполеоновская легенда была порождена буржуазным обществом, что отчетливо понимали и Достоевский, и Толстой, ненавидевшие порядки, созданные этим обществом. В набросках к "Войне и миру" Толстой писал: "Наполеон откупщик. Презрение к людям, успех. Врозь презирают, вместе поклоняются".

Характеристика Наполеона, развернутая на страницах "Войны и мира", заставляет вспомнить его оценку в книге А. И. Герцена "Былое и думы": "Системы у него не было никакой, добра людям он не желал и не обещал. Он добра желал себе одному, а под добром разумел власть" 20.

Показывая неизбежность краха притязаний Наполеона на создание всемирной империи под его верховной властью, Толстой развенчивал культ сильной личности, который много лет спустя - уже в нашу эпоху - был поднят на щит в гитлеровской Германии. Известно, что и ныне в империалистическом лагере вновь вынашиваются идеи "наполеонизма". Резкое сатирическое обличение культа Наполеона на страницах "Войны и мира", как мы видим, сохраняет свое значение и в наши дни. Наполеону - и как военачальнику и как человеку - противопоставлен в "Войне и мире" фельдмаршал Кутузов. В отличие от императора Франции, русский полководец не считал руководство военными операциями своего рода игрой в шахматы и никогда не приписывал себе главную роль в успехах, достигнутых его армиями.

Настойчиво подчеркивает Толстой, что Кутузов не по-наполеоновски, а по-своему руководил сражениями. Он был убежден, что решающее значение в войне имеет "дух войска", и все свои усилия направлял на то, чтобы им руководить. Наполеон же делал ставку только на свою личную (*240) гениальность. Во время сражений он ведет себя крайне нервно, стараясь во что бы то ни стало удержать в своих руках все нити управления боем. Кутузов действует сосредоточенно, доверяет командирам - своим боевым соратникам, верит в мужество своих воинов.

Не Наполеон (вспомним его позорное бегство из армии после поражения!), а Кутузов берет на свои плечи всю полноту ответственности, когда обстановка требует тягчайших жертв. Невозможно забыть полную тревоги сцену военного совета в Филях, когда Кутузов объявил о своем решении оставить Москву без боя и отступать в глубь России.

В те мрачные часы перед ним встал один страшный вопрос: "Неужели это я допустил до Москвы Наполеона, и когда же я это сделал?.. когда же решилось это страшное дело?"

Невыносимо ему было думать об этом, но он собрал все свои душевные силы и не поддался отчаянию. "Да нет же! Будут же они лошадиное мясо жрать, как турки". Уверенность в победе над врагом, в правоте своего дела Кутузов сохраняет до конца и умеет внушить ее своим сподвижникам - от генерала до солдата.

Заметим, что из всех исторических деятелей, показанных в романе, одного Кутузова называет Толстой истинно великим человеком. Он с возмущением пишет о русских и зарубежных историках, безудержно и льстиво восхвалявших Наполеона и принижавших и чернивших Кутузова. "А между тем,- говорит писатель,- трудно себе представить историческое лицо, деятельность которого так неизменно и постоянно была бы направлена к одной и той же цели. Трудно вообразить себе цель более достойную и более совпадающую с волею всего народа... как та цель, к достижению которой была направлена вся деятельность Кутузова в 12-м году".

В критической литературе о "Войне и мире" уже давно высказано мнение о том, что образ великого русского полководца, созданный Толстым, не вполне соответствует историческому Кутузову, что писатель будто бы принизил его талант военачальника.

Нельзя, разумеется, не заметить, что в некоторых толстовских высказываниях о Кутузове действительно идет речь и о "пассивности" полководца, а также о том, что он считал все события предопределенными свыше. Кутузов, (*241) пишет Толстой, понимал, что существует в мире "что-то сильнее и значительнее его воли", и поэтому "умел отрекаться от участия в этих событиях". В некоторых сценах романа Толстой словно бы иллюстрирует эти мысли. Вспомним сцену военного совета перед Аустерлицким сражением или сцену военного совета в Филях. И там и тут Кутузов показан дремлющим стариком, не слушающим, что говорят другие военачальники. Ссылаясь на указанные сцены романа, некоторые критики и оценили толстовского Кутузова как "мудрого фаталиста", который старался "не мешать неизбежности развивающихся событий".

Однако нельзя не увидеть, что подобные суждения резко противоречат тому главному, что подчеркивает в Кутузове автор романа. Противореча своим словам о пассивности Кутузова, автор "Войны и мира" ставит вопрос: "Но каким образом тогда этот старый человек, один в противность мнению всех, мог угадать так верно значение народного смысла события, что ни разу во всю свою деятельность не изменил ему?" Он смог это сделать, отвечает Толстой, потому что в нем жило "народное чувство", роднившее его со всеми истинными защитниками родины. Во всех деяниях Кутузова лежало народное и потому истинно великое и непобедимое начало.

"ДЕЙСТВИЯ НАРОДНОЙ ВОЙНЫ"

Главная цель Отечественной войны 1812 года, как пишет Толстой, "достигалась действиями народной войны, уничтожившей французов". В ее основе лежало "общее желание" всего народа, состоявшее в "изгнании французов из России и истреблении их армии".

Одним из первых в русской и мировой литературе Толстой создал картины народной партизанской войны и раскрыл ее истинный смысл и значение".

В действиях партизанских отрядов 1812 года писатель увидел ту высшую форму единения народа и армии, которая коренным образом изменила самое представление о войне. "Со времени пожара Смоленска,- говорит Толстой,- началась война, не подходящая ни под какие прежние предания войн. Сожжение городов и деревень, отступление после сражений; удар Бородина и опять отступление, пожар Москвы, ловля мародеров, переимка транспортов, пар(*242)тизанская война, все это были отступления от правил".

Впервые столкнувшись с подобными формами борьбы, Наполеон "не переставал жаловаться Кутузову и императору Александру на то, что война велась противно всем правилам". Рассказав об этом, Толстой добавляет: "Как будто существуют какие-то правила для того, чтобы убивать людей".

Смоленские сцены романа замечательны тем, что в них наглядно показано, как в русском народе родились чувства оскорбления и негодования, вызванные вражескими действиями, перешедшие вскоре в прямую ненависть к захватчикам. Во время обстрела Смоленска с дальних позиций его жители еще находились во власти мирных забот и дел. А когда началась бомбардировка города, многие из них с любопытством прислушивались к свисту гранат и ядер, не испытывая особого страха. Но вот одно из ядер попало в толпу, и смертельно была ранена кухарка Ферапонтова - мужика, содержавшего в Смоленске постоялый двор.

"Злодей, что ж ты это делаешь? - прокричал хозяин, подбегая к кухарке. В то же мгновение с разных сторон жалобно завыли женщины, испуганно заплакал ребенок, и молча столпился народ с бледными лицами около кухарки". С этого момента в чувствах и настроениях жителей Смоленска наступил перелом. К вечеру же, когда огонь пожаров, зажженных вражескими ядрами, вырос в пугающее зарево, они до конца поняли, что несет им враг.

Ферапонтов увидел, как свои же солдаты потащили из его лавки мешки с мукой. На какую-то минуту в его душе заговорил хозяин, и он хотел обругать и остановить солдат. Но тут же в нем заговорил другой голос - патриота, глубоко оскорбленного вражеским вторжением. "Тащи все, ребята! Не доставайся дьяволам,- закричал он, сам хватая мешки и выкидывая их на улицу..." Без колебаний поджигает он свой двор.

В эту же пору вблизи загорается другой двор. По улице потянуло запахом лепешек от сгоревшего хлеба. Его также поджег сам владелец, как и Ферапонтов, не допускавший мысли о том, чтобы его добро досталось врагам России.

Ho вот французы стали приближаться к Москве, и "все население, как один человек, бросая свои имущества, потекло вон из Москвы, показывая этим отрицательным действием всю силу своего народного чувства". И так поступали тогда не только москвичи, но и все русские люди. "Начиная от (*243)Смоленска,- говорит Толстой,- во всех городах и деревнях русской земли... происходило то же самое, что произошло в Москве..."

Когда захватчики вошли в Москву, город был похож на покинутый пчелами улей. Москва была пуста. "По улицам никого почти не было. Ворота и лавки все были заперты. Никто не ездил по улицам, и редко слышались шаги пешеходов". Так древняя русская столица встретила интервентов.

Народ позаботился о том, чтобы захватчики чувствовали себя в Москве, как в пороховом погребе. Под ними горела земля.

Мужики Карп и Влас и "все бесчисленное количество таких мужиков" не только не везли сена в Москву за большие деньги, которые им были обещаны, а жгли его. Такие мужики предавали огню все, что оставляло население, уходившее с насиженных мест, когда приближался неприятель.

Могучую помощь своей армии народ оказал созданием партизанских отрядов. Толстой рассказывает о самых различных отрядах, группах и "партиях" партизан, действовавших в 1812 году. Их тогда были сотни - пешие и конные, крупные и мелкие, с артиллерией и рогатинами (с ними охотники в мирное время ходили на медведя!). "Был начальником партии дьячок, взявший в месяц несколько сот пленных. Была старостиха Василиса, побившая сотни французов".

Сила партизанских отрядов состояла во внезапности, с которой они нападали на врага, и в их неуловимости. Они неожиданно появлялись там, где противник их меньше всего ожидал, и, сделав свое дело, быстро исчезали. "Партизаны уничтожали великую армию по частям. Они подбирали те опадавшие листья, которые сами собою сыпались с иссохшего дерева - французского войска, и иногда трясли это дерево"..

Сколько ни жаловались Наполеон и его маршалы на то, что русские ведут войну "не по правилам", как ни стеснялись при дворе императора Александра говорить о партизанах, "дубина народной войны поднялась со всей своей грозной и величественной силой и, не спрашивая ничьих вкусов и правил... поднималась, опускалась и гвоздила французов до тех пор, пока не погибло все нашествие".

Подобно Кутузову, одобрявшему действия партизанских (*244) отрядов, видевшему в них ближайших помощников регулярных войск, Толстой славит "дубину народной войны", славит народ, поднявший ее на врага. "...Благо тому народу, который в минуту испытания, не спрашивая о том, как по правилам поступали другие в подобных случаях, с простотою и легкостью поднимает первую попавшуюся дубину и гвоздит ею до тех пор, пока в душе его чувство оскорбления и мести не заменится презрением и жалостью".

Эта война, пишет Толстой, имела "дорогое русскому сердцу народное значение". Ведя ее, русские люди "сделали все, что можно сделать для достижения достойной народа цели".

Принимая участие в героической обороне Севастополя в Крымской войне (1853-1855), Толстой писал в Севастопольских рассказах о том, что "невозможно поколебать где бы то ни было силу русского народа". И если Крымская война закончилась поражением русской армии, то виновны в этом были бездарные царские генералы и технико-экономическая отсталость царской России середины 50-х годов.

Толстой на себе испытал тупую, давящую силу порядков в армии, действовавшей в Крыму: составленные им и другими передовыми офицерами проекты об усилении боевой мощи русских войск складывались высшим командованием под сукно, а их авторам приказано было не совать нос "не в свое дело".

По иному относился к проявлявшим инициативу офицерам фельдмаршал Кутузов. Он решительно поддержал ротмистра Василия Денисова, создавшего один из первых партизанских отрядов и на деле осуществивших боевое единение армии и народа. Главнокомандующий русской армией назвал действия партизанских отрядов "малой войной" и высоко оценивал их значение.

Когда армия под его командованием двигалась по направлению к Тарутину, Кутузов писал генералу Витгенштейну: "Поелику ныне осеннее время наступает, через что движения большою армиею делаются совершенно затруднительными, наиболее с многочисленною артиллериею при ней находящеюся, то и решился я, избегая генерального боя, вести малую войну, ибо раздельные силы неприятеля и оплошность его подают мне более способов истреблять его" 21.

(*245) Народ нашел способы и формы вести "малую войну" против захватчиков. Он же продиктовал свою волю вести ее до конца, до полного разгрома иноземного нашествия. В ответ на предложение о мире, которое передал по поручению Наполеона его посланник Лористон, Кутузов "отвечал, что мира не может быть потому, что такова воля народа".

"Малая война" по своим масштабам была далеко не малой и, как об этом пишет Толстой, прошла через несколько этапов развития: "Тот первый период этой войны, во время которого партизаны сами удивлялись своей дерзости, боялись всякую минуту быть пойманными и окруженными французами и, не расседлывая и почти не слезая с лошадей, прятались по лесам, ожидая всякую минуту погони,- уже прошел. Теперь уже война эта определилась, всем стало ясно, что можно было предпринять с французами и чего нельзя было предпринимать. Теперь уже только те начальники отрядов, которые с штабами, по правилам, ходили вдали от французов, считали еще многое невозможным. Мелкие же партизаны, давно уже начавшие свое дело и близко высматривавшие французов, считали возможным то, о чем не смели и думать начальники больших отрядов. Казаки же и мужики, лазившие между французами, считали, что теперь уже все было возможно".

Одобряя их действия, участник и герой Отечественной войны 1812 года генерал Н. Н. Раевский утверждал, что "мужики более, чем войска, победили французов".

Кутузов считал, что победа была достигнута соединенными усилиями армии и народа. Когда ему доложили, с какой самоотверженностью солдаты и мужики-ополченцы готовились к Бородинскому сражению, он воскликнул:

"А!.. Чудесный, бесподобный народ..." И тут же повторил "Бесподобный народ!".

По дороге к Бородину, в Можайске, Пьер Безухов услышал слова раненого солдата: "Нынче не то, что солдат, а и мужичков видали "..." Нынче не разбирают... Всем народом навалиться хотят, одно слово - Москва. Один конец сделать хотят".

Смысл этих слов Пьер до конца понял, когда на поле сражения в первый раз увидел бородатых мужиков-ополченцев "с крестами на шапках и в белых рубашках". Они на кургане копали траншею. Их вид "подействовал на Пьера сильнее всего того, что он видел и слышал до сих пор о торжественности и значительности настоящей минуты". (*246) И главное - "ему понятно стало то, что хотел выразить солдат, говоривший о том, что всем народом навалиться хотят".

Не случайно Толстой повторяет и подчеркивает эти слова раненого солдата: в них выражен главный смысл события, предрешившего исход войны. Мы говорим о Бородинском сражении.

В ранних вариантах последней главы романа посвященной Кутузову, Толстой следующими словами выразил свою мысль о единстве армии и народа, нашедшем свое высшее осуществление в деятельности главнокомандующего: "Когда французы вошли в Россию, Кутузов, выбранный одним народом, вместе с народом ужаснулся тому, что грозило России. Приняв командование армиями в самую трудную минуту, он вместе с народом и по воле народа делал распоряжения для единственного сражения во все время войны, сражения при Бородине, где народ напряг все свои силы и где народ победил, где один Кутузов, чувствовавший всегда вместе с народом, противно всем толкованиям своих генералов, противно преданию о признаке победы, определяющимся занятием места, знал то, что народ этот победил. Когда, несмотря на победу, надо было отдать Москву, для старого человека наступила тяжелая пора сомнения, но он жил душою народа и не усомнился в победе. Когда разбитый враг побежал, Кутузов вместе с народом добивал, жалел свой народ и жалел неприятеля. Когда неприятеля не стало в России, Кутузов вместе с народом был счастлив. Русскому человеку, как русскому, делать больше было нечего. Представителю народной войны ничего не оставалось, кроме смерти. И он умер" 22.

В этой конспективной записи дан краткий обзор деятельности Кутузова в 1812 году, при этом выделено и настойчиво подчеркнуто в ней самое главное - то, что, Кутузов был народным героем, вождем народной войны.

Народ выступает в "Войне и мире" как могучая сила, решившая исход войны с Наполеоном, и как тот верховный судья, который может дать и дает самую верную, самую справедливую оценку деятельности любого из героев романа, как о них говорит писатель, лиц "вымышленных и полувымышленных" и, в особенности, исторических лиц.

(*247) Есть глубокий смысл в противопоставлении мужика-партизана Тихона Щербатого, оказавшегося "самым нужным человеком" в отряде Денисова, солдату Платону Каратаеву. Тихон Щербатый - яркий образ народного мстителя. Каратаев олицетворяет собой и мудрость, и ограниченность людей русской патриархальной деревни, их доброту и долготерпение.

Попав в плен, "давнишний солдат" Каратаев в сущности перестает быть солдатом. Он учит Пьера Безухова терпеливости, всепрощению, самоотречению. Ослабевшего и больного Платона Каратаева французские конвоиры безжалостно расстреляли по дороге.

Горький его конец заставляет задуматься. Самому неискушенному читателю становится очевидным, что спасли нашу родину в 1812 году не безвольные Платоны Каратаевы, а люди, чьим мужеством восхищается автор "Войны и мира". Это яростные артиллеристы батареи скромного и тихого с виду капитана Тушина; это мужественные солдаты роты Тимохина, бестрепетно глядевшие в глаза смерти на Бородинском поле; это смелые и неуловимые партизаны Василия Денисова...

19 Почетного легиона (франц.).

20 А. И. Герцен. Собр. соч. в 30-ти томах, т. XI. М., Изд-во АН СССР, 1957, с. 243.

21 М. И. Кутузов. Сборник документов, т. 4, ч. 1, М., Воениздат, 1954, с. 327-328.

22 Впервые этот набросок опубликован в статье Э. Е. Зайденшнур "Лев Толстой: Бородино и Кутузов". "0ктябрь", 1962, № 9, с. 171.


На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 - 12 - 13 - 14 - 15 - 16 - 17 - 18 - 19 - 20 - 21 - 22 - 23 -На следующую страницу


В РАЗДЕЛЕ:



РЕКЛАМА





При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2019 г.
Политика конфиденциальности