Культура письменной речи - gramma.ru

НАЙТИ

 
ГлавнаяБИБЛИОТЕКА Литературоведение. Критика «ВЕРШИНЫ»

В. Я. Кирпотин

НА ГРАНИ ЭПОХ
("Братья Карамазовы" Ф. М. Достоевского)

Публикуется по книге: Вершины: Книга о выдающихся произведениях русской литературы/
Сост. В.И. Кулешов - М.: Дет.лит., 1983.
Электронная версия подготовлена А.В. Волковой

(продолжение)

По учению религии, бог бессмертен, всесовершенен, всемогущ, всезнающ, всеблаг, всесправедлив. Бог, по писанию, создал мир по им же самим предначертанным законам и вложил в душу человека частицу собственной сущности. Но как только человек начинает самостоятельно мыслить, он, естественно, задается вопросом: как же случилось, что мир несовершенен, несправедлив, что в нем много страданий, нищеты, произвола, что люди разделены на господ и рабов, богатых и бедных, долгожителей и умирающих в младенчестве, что человек, образ и подобие божие, греховен, мучит один другого, смертей, наконец?

Послушных ему бог вознаграждает, непослушных карает. Бог поселил первых людей, Адама и Еву, в раю, запретив им только одно: вкушать плоды от древа познания добра и зла. Но Ева и Адам съели плод, созрели умственно и нравственно - и бог за этот "первородный грех" изгнал их из рая и обрек, со всеми последующими поколениями, бедствиям, о которых рассказывает и история, и социология, и опыт повседневной жизни.

И тут начинается бунт Ивана Карамазова. Он не хочет и не может примириться со страданиями людей за мифический грех, совершенный Адамом и Евой. Чтобы быть особо убедительным, он останавливается только на страданиях детей. Если дети на земле страдают, то, уж конечно, за отцов своих, съевших, вопреки запрету, райское яблоко. "Но ведь,- говорит Иван,- это рассуждение из другого мира, сердцу же человеческому здесь на земле непонятное. Нельзя страдать неповинному за другого, да еще такому неповинному!"

"Слушай,- говорит Иван брату Алеше,- если все должны страдать, чтобы страданием купить вечную гармонию, то при чем тут дети, скажи мне, пожалуйста? Совсем непонятно, для чего должны были страдать и они, и зачем им покупать страданиями гармонию? (...) Солидарность в грехе между людьми я понимаю, понимаю солидарность и в возмездии, но не с детками же солидарность в грехе (...)

(*181)Иной шутник скажет, пожалуй, что все равно дитя вырастет и успеет нагрешить, но вот же он не вырос, его восьмилетнего затравили собаками".

Имеется в виду восьмилетний крестьянский мальчик, ушибший камнем борзую, за что помещик затравил его собаками насмерть.

Из мира старины, снов и символов Достоевский переводит разговор в плоскость самой реальнейшей действительности. В городе Скотопригоньевске, где происходит действие "Братьев Карамазовых", живет семья обедневшего штабс-капитана Снегирева. Девятилетний сын Снегирева Илюша является весьма важным образом в романе. Голод, нищета, унижения, беззащитность отца перед оскорблениями сильных мира сего ранят его маленькое сердце. Жизнь учит его. "Папа,- спрашивает он - папа, ведь богатые всех сильнее на свете?" - "Да,-отвечает папа,- нет на свете сильнее богатого..." Чувство попранной справедливости, неутоленная жажда мщения, неумелая мечта о другой, но невозможной правильной и хорошей жизни, нравственные страдания и физическая болезнь губят Илюшечку. Он умирает.

Иван Карамазов отвергнул миф о первородном грехе, согласно которому страдания невинных, в том числе и детей, объясняются и оправдываются преступлениями отцов, дедов, прадедов.

Лев Толстой критиковал догмат о первородном грехе как философ-моралист. Достоевский выступил как художник, и надо сказать, что страницы, посвященные бунту Ивана, принадлежат к гениальнейшим и совершеннейшим страницам его наследия.

Негодование бунтующего разума и картины будничной повседневности сливаются у Достоевского в грозное и неумолимое обличение, направленное против существующей действительности и против фикции бога, созданной для того, чтобы действительность эту оправдать и чтобы смирить нарастающий гнев против нее.

В Иване вскипает человеческая гордость, он не хочет покориться, он требует возмездия злым и несправедливым. "Мне надо возмездие,- говорит он,- иначе ведь я истреблю себя. И возмездие не в бесконечности где-нибудь и когда-нибудь, а здесь, уже на земле, и чтоб я его сам увидал..."

Отвержение богом "созданного" мира, нежелание оправдать его несовершенства и злодеяния будущим Страшным судом и будущей райской гармонией, "возвращение билета", (*182) то есть отказ от ответственности и даже от участия в делах сего божьего мира, ставит Ивана на самую последнюю и крайнюю грань, после которой начинается прямое безбожие, прямой атеизм. Ивану надо сделать еще один только шаг - и он станет атеистом, признает материальность бытия и придет к выводу, что то, что не удалось богу, то может сделать свободный человек - перестроить жизнь на земле на началах правды и справедливости, во имя самого человека, не боясь ни мифического загробного наказания и не надеясь ни мифические загробные награды.

Теоретически Иван понимает, что такой мир возможен, что люди могут устроиться на земле без бога, без предвкушения загробных наград, без страха перед загробными наказаниями.

Люди могут соединиться для того, "чтобы взять от жизни все, что она может дать, но непременно для счастия и радости в одном только здешнем мире. Человек возвеличится духом божеской, титанической гордости и явится человеко-бог. Ежечасно побеждая уже без границ природу, волею своею и наукой, человек тем самым ежечасно будет ощущать наслаждение столь высокое, что оно заменит ему все прежние упования наслаждений небесных. Всякий узнает, что он смертен весь, без воскресения, и примет смерть гордо и спокойно, как бог. Он... возлюбит брата своего уже безо всякой мзды".

Но Иван метафизик и максималист. Ему надо все или ничего. Ему надо сделать счастливыми не только современные и грядущие поколения, он жаждет утоления страданий уже умерших за все время существования человечества. А раз это невозможно, то он вообще отказывается от будущего, даже от лучшего будущего,- и тем загоняет себя в безвыходный тупик. В созданной им легенде "Великий инквизитор" он на примере христианства пытается доказать, что идеал вообще неосуществим, что свобода превращается в тиранию, что религия любви и братства дошла до инквизиции, до костров, на которых сжигались еретики.

Иван не может занять в борьбе мировоззрений определенную позицию. Иван верит и не верит в бога, верит и не верит в бессмертие души. В этом раздвоении заключается его великое горе. Не заняв определенной позиции в идеологическом конфликте, который давно уже разделил мыслящих людей Европы и России на два лагеря, он не может свободно и уверенно жить. В то время как отец его и брат (*183)его Дмитрий ищут выхода из обострившихся родственных раздоров, Иван спрашивает старца Зосиму, может ли в нем разрешиться его раздвоение. И старец Зосима проницательно отвечает: "Если не может решиться в положительную сторону, то никогда не решится и в отрицательную, сами знаете это свойство вашего сердца; и в этом вся мука его".

Иван - мыслитель. Мир идей это его мир, страстно им переживаемый и вне которого мы его и представить себе не можем. Но как Дмитрий не прошел школы этического воспитания, так Иван не прошел строгой школы теоретического мышления.

Иван потерял объективную надындивидуальную основу для своих теоретических и нравственных убеждений, он остался при одном себе, он стал субъективистом и эксцентриком - он перестал видеть разницу между добром и злом. Иван пришел к опасному выводу, что человеку "все позволено".

Иван по изначальной природе своей добр, он самозабвенен, он любит и жалеет детей. Но невозможность для него, с его умом, с его гордостью, решить, где правая и где левая сторона, отчуждает его от людей. Воля Ивана оказывается парализованной. Иван бездейственен и в личных своих делах и в семейных, да и программу общественного поведения своего он определить не может.

Субъективизм и эгоизм делают Ивана одиноким, а одиночество вселяет в него недоверие ко всякому другому человеку.

Иван не мог понять, как можно любить своих ближних. "Именно ближних-то,- говорит он брату Алеше,- по-моему, и невозможно любить, разве лишь дальних... Отвлеченно еще можно любить ближнего и даже иногда издали, но вблизи почти никогда". Это говорит Иван, сердце которого разрывается в муках, который ни на секунду не может забыть о слезах человеческих, которыми пропитана вся земля "от коры до центра". Это говорит Иван, удрученный своим межеумочным положением, своим одиночеством, своим невольным эгоцентризмом.

В устах Ивана слова "все позволено" имеют другой смысл, чем у героя "Преступления и наказания". Раскольников считает, что ему все позволено для осуществления его фантастической иллюзорной цели - сделаться "добрым" Наполеоном, Наполеоном-спасителем. Раскольников считает, что цель оправдывает средства,- он и убивает сначала (*184) старуху ростовщицу, а потом и ее сестру Лизавету, тем самым превращаясь из героя-сверхчеловека в уголовного преступника. У Ивана же вывод, что "все позволено", даже злодейство, носит абстрактно-теоретический, а не практический характер. Он знаменовал парадокс, создающийся у человека, не могущего сделать выбор между двумя мировоззрениями, между двумя взаимоисключающими друг друга системами теоретических и нравственных убеждений. Иван сам не украдет, не ограбит, никогда и никого не убьет. Когда Дмитрий напал на отца, он мгновенно встал на его защиту, спас его от неистовой ярости не помнящего себя брата, хотя считал и того и другого гадинами.

Но Смердяков понял слова Ивана в их жестоком буквальном смысле. Смердяков внимательно прислушивался к казуистическим рассуждениям Ивана, он счел его речи оправданием преступления, он принял их как приглашение к преступлению. Смердяков стал рассматривать Ивана как вдохновителя и сообщника в задуманном и совершенном им убийстве. "Вы убили,- говорит Смердяков Ивану,- вы главный убивец и есть, а я только вашим приспешником был, слугой Личардой верным, и по слову вашему дело это и совершил".

Открытие это как громом поразило Ивана. Он увидел, что выбор позиции в несправедливом и запутавшемся мире не только необходим, но и обязателен, хотя и понимал, что выбор труден, что на пути к правде стоит множество препятствий, что оступиться на этом пути легко и даже неизбежно, в особенности когда идешь в одиночку. Не оправдывая Смердякова, не скрывая своей брезгливости к нему, Иван, по совести, взял на себя главную вину за убийство отца: если убил Смердяков, а не Дмитрий, то, конечно, "убийца и я".

Но трагедия жизни состоит и в том, что правду можно и не успеть сказать.

Иван от перенесенных потрясений сошел с ума, его показаниям на суде уже никто не поверил - он заболел белой горячкой; по словам Алеши, он умирает.

В создании образа Ивана Достоевский поднялся на высочайшие вершины русской и мировой литературы. Не отрываясь от действительности, он показал, какое значение имеют идеи для человека, что без верного и справедливого идеала человек с совестью не может жить.

Мир запутался в противоречиях, мир болен, мир гниет, (*185)мир несправедлив, жесток, и даже лучшие в нем не знают выхода. Дмитрий Карамазов жалеет голодное, иззябшее, плачущее "дитё", этот символ вселенского горя, но сеет беспорядок, анархию, грозится убийством и способен на убийство. Оставленный сам на самого себя, не связанный с другими людьми узами социальной и нравственной солидарности, Иван приходит к анархической формуле: "все позволено".

Однако Достоевский в "Братьях Карамазовых" не впадает в отчаяние, наоборот, он поддерживает надежды на то, что мир близок к решению коренных своих вопросов.

Достоевский противоречив, а нередко и антитетичен (двойствен). Он дает в романе два ответа, как можно вылечить или как вылечится больная действительность, в которой он жил.

Один ответ - реакционно-публицистический и вложен в уста старца Зосимы. Другой ответ - художественный и выражен образно, в личности Алеши Карамазова.

Для опровержения страстных и будоражащих речей Ивана Достоевский пишет вставную книгу "Русский инок", посвященную скончавшемуся уже старцу Зосиме. В нарушение естественного сюжетного хода романа, он помещает ее сразу же после книги, в которой так стремительно и захватывающе развернулся бунт Ивана.

Достоевский писал ее для "торжественного опровержения" еретических и непокорных взглядов Ивана. Писал, как он объяснял редактору "Русского вестника", "со страхом, трепетом и благоговением", считая свою задачу "гражданским подвигом", излагая собственные тезисы церковно-проповедиическим слогом, приличествующим лицу, в уста которого они влагаются.

В поучениях Зосимы явно сквозит страх перед зреющей в народных массах революцией. "В Европе,- говорит Зосима,- восстает народ на богатых уже силой, и народные вожаки повсеместно ведут его к крови и учат, что прав гнев его".

Какие же силы могут, по мнению Достоевского, спасти Россию от классовой борьбы, от социальной революции? Зосима знает, что и в России развился капитализм, что в русской деревне появились уже особо злокачественные богачи, "кулаки и мироеды". Но тем не менее он проповедует смирение и классовый мир. "Мечтаю видеть и как бы уже вижу ясно наше грядущее,- поучает Зосима,- ибо будет (*186) так, что даже самый развращенный богач наш кончит тем, что устыдится богатства своего пред бедным, а бедный, видя смирение сие, поймет и уступит ему с радостью, и лаской ответит на благолепный стыд его". Однако все останется, как было, богатый - богатым, бедный - бедным.

Зосима, а через него и Достоевский проповедуют умиленный аскетизм: "...отсекаю от себя потребности лишние и ненужные, самолюбивую и гордую волю мою смиряю и бичую послушанием, и достигаю тем, с помощью божией, свободы духа, а с нею и веселья духовного", "...жизнь есть рай, ибо стоит только нам захотеть понять, и тотчас же он настанет во всей красоте, обнимемся мы и заплачем...".

Достоевский противополагает бунту Ивана самую невозможную, самую бессильную, самую обезличивающую, постную, "елейную", как он выражался, утопию. Но Достоевский сам же сказал, что художник, как только уклонится от правды, теряет свою силу. Утопия Зосимы уже в самый момент ее появления никого не убедила, никого не повлекла за собой, даже из церковников.

Но Достоевский не перестал быть великим художником, и искусство его создавало фильтр, не пропускавший в подлинно художественную ткань романа ложь из его надуманной публицистики. Стоит сравнить хотя бы только известные уже нам горестные слова Илюшечки о богатых с бесплотно журчащими на эту же тему словами Зосимы. В образном, в реально-художественном течении романа Достоевского открывается, что надежды его на исход из жестокой современности связаны не с абстрактными поучениями Зосимы, а с вновь подымающимся поколением, представителем которого в романе выступает младший Карамазов - Алеша.

На Алеше нам надо остановиться несколько подробнее, потому что в критике и в инсценировках - для театра, для кино - он или отодвигается незаслуженно в сторону или толкуется неправильно.

Алеше девятнадцать лет. Он юноша, пышущий здоровьем, краснощекий, статный, красивый. Но он - "чудак", "человек странный", чуть не юродивый, он кажется чудаком людям, отравленным карамазовщиной, людям, не могущим выбраться из бестолочи "мелочей жизни". В обществе, распавшемся на хаотически движущиеся единичные атомы, Алеша кажется "частностью", на самом же деле он человек будущего, пишет Достоевский, он "носит в себе... сердцевину целого".

(*187) Алеша был затронут народническими настроениями, захватившими русскую молодежь семидесятых годов, к которой очень присматривался Достоевский. Алеша "был юноша отчасти уже нашего последнего времени,- писал Достоевский,- то есть честный по природе своей, требующий правды, ищущий ее и верующий в нее, а уверовав, требующий немедленного участия в ней всею силою души своей, требующий скорого подвига, с непременным желанием хотя бы всем пожертвовать для этого подвига, даже жизнью". Алеша не был расколот внутренними противоречиями и сомнениями, как Иван или Дмитрий, он был целен, слово у него не расходилось с делом. И если он, вслед за лучшими своими сверстниками, не сразу увлекся революционным народничеством, то не потому, что был мистиком или вообще человеком не от мира сего. Алеша, человек "скорого подвига", ударился первоначально в религию, потому что она первая предложила ему путь, как ему показалось, служения народу. "Точно так же,- продолжает Достоевский,-если бы он порешил, что бессмертия и бога нет, то сейчас бы пошел в атеисты и в социалисты".

Для Алеши религия или атеизм, христианская любовь к ближнему или социалистическое братство - это альтернативные учения. О чем беседуют Иван и Алеша, о чем дискутирует передовая часть подрастающего поколения? "О мировых вопросах, не иначе: есть ли бог, есть ли бессмертие? А которые в бога не веруют, ну те о социализме и об анархизме (русские народники в большинстве своем были анархистами.- В. К.) заговорят, о переделке всего человечества по новому штату, так ведь это один же черт выйдет, все те же вопросы, только с другого конца". Это слова Ивана, и Алеша подтверждает: "Да, настоящим русским вопросы о том: есть ли бог и есть ли бессмертие, или, как вот ты говоришь, вопросы с другого конца,- конечно, первые вопросы и прежде всего, да так и надо".

Алеша стал послушником старца Зосимы.

Мотивы, приведшие Алешу в монастырь, взросли в атмосфере народолюбия молодой русской интеллигенции семидесятых годов, но, в отличие от большинства более образованных и социально более опытных народников, Алеша, вместе с плачущими мужиками и больными бабами, ждал чуда: после смерти старца откроются его "нетленные" и "благоухающие" мощи, и вслед за тем "установится, наконец, правда на земле".

(*188) Все дни перед кончиною "святого" монаха в сердце Алеши все сильнее и сильнее разгорался какой-то глубокий пламенный внутренний восторг, но чуда не произошло, от тела усопшего пошел "тлетворный дух", тело старца Зосимы "провоняло" даже прежде времени. Алеша был оскорблен в самых глубинных своих религиозных чувствах. Тот, кого он считал святым, над которым бог должен был, по преданию и учению, явить чудо, был посрамлен, притом всенародно, в церкви.

На Алешу торжество законов там, где он ожидал божественного чуда, повлияло сильнейшим образом, "составив в душе его как бы перелом и переворот, потрясший, но и укрепивший его разум уже окончательно, на всю жизнь и к известной цели".

Алеша вспомнил слова Ивана: "Я против бога моего не бунтуюсь, я только "мира его не принимаю". Но Алеша был иной, чем брат Иван, он не мог остановиться на перепутье, между двумя берегами, он повернул к тем своим сверстникам, которые, по словам Некрасова, "от ликующих, праздно болтающих, обагряющих руки в крови", ушли "в стан погибающих за великое дело любви", не ожидая за свой подвиг никаких наград на том свете.

В Алеше уже и раньше копились впечатления, подготовлявшие этот, казалось, неожиданный духовный перелом. Вырвалось же у него слово "расстрелять", когда он услышал рассказ о помещике-генерале, затравившем восьмилетнего крестьянского мальчика борзыми. Не мог он не сопоставить слов Ивана о том, что нельзя строить будущую гармонию на страданиях детей, с поучениями Зосимы, с библейским рассказом об Иове, у которого бог, чтобы испытать прочность его веры, отнял детей, а затем, в награду, даровал ему новых. "И вот,- с умилением рассказывал Зосима,- у него уже новые дети, другие, и любит он их - господи: "Да как мог бы он, казалось, возлюбить этих новых, когда тех прежних нет, когда тех лишился? Вспоминая тех, разве можно быть счастливым в полноте, как прежде, с новыми, как бы новые ни были ему милы?" Но можно, можно..."

Не могут умиленные и покорные, но по своей внутренней сути жестокие слова праведника Зосимы перевесить негодующие слова богоборца Ивана!

Алеша становится на сторону Ивана против Зосимы и идет дальше - он вовсе отвергает существование бога, (*189) как исторически сложившуюся "выдумку" людей. Еще до смерти Зосимы он сказал будущей невесте своей:

"- А я в бога-то вот, может быть, и не верую.

- Вы не веруете, что с вами? - тихо и осторожно проговорила Lise... Но Алеша не ответил на это. Было тут, в этих слишком внезапных словах его нечто слишком таинственное и слишком субъективное, может быть и ему самому неясное, но уже несомненно его мучившее".

Теперь в душе Алеши все прояснилось. Он ушел из кельи, в которой еще стоял гроб старца Зосимы. "Полная восторгом душа его жаждала свободы, места, широты. Над ним широко, необозримо опрокинулся небесный купол, полный тихих сияющих звезд. С зенита до горизонта двоился еще неясный Млечный Путь. Свежая и тихая до неподвижности ночь облегла землю. Белые башни и золотые главы собора сверкали на яхонтовом небе. Осенние роскошные цветы в клумбах около дома заснули до утра. Тишина земная как бы сливалась с небесною, тайна земная соприкасалась со звездною... Алеша стоял, смотрел, и вдруг как подкошенный повергся на землю.

Он не знал, для чего обнимал ее, он не давал себе отчета, почему ему так неудержимо хотелось целовать ее, целовать ее всю, но он целовал ее, плача, рыдая и обливая своими слезами, и исступленно клялся любить ее, любить во веки веков (...) О чем плакал он? О, он плакал в восторге своем даже и об этих звездах, которые сияли ему из бездны (...) Как будто нити ото всех этих бесчисленных миров божиих сошлись разом в душе его, и она вся трепетала, "соприкасаясь мирам иным" (...) Но с каждым мгновением он чувствовал явно и как бы осязательно, как что-то твердое и незыблемое, как этот свод небесный, сходило в душу его. Какая-то как бы идея воцарялась в уме его - и уже на всю жизнь и на веки веков. Пал он на землю слабым юношей, а встал твердым на всю жизнь бойцом и сознал и почувствовал это вдруг, в ту же минуту своего восторга. И никогда, никогда не мог забыть Алеша во всю жизнь свою потом этой минуты (...)

Через три дня он вышел из монастыря..."

Ради него, ради Алеши написал Достоевский свой первый роман о братьях Карамазовых, чтобы подготовить второй роман о них же, в котором Алеша занял бы уже совершенно ясно, и фабульно, и сюжетно, и идейно, предназначенное ему центральное место. Этого нельзя забыть, (*190) читая "Братьев Карамазовых". Целуя землю, выйдя из кельи еще не погребенного Зосимы, Алеша подводил итоги недолгому своему прошлому и прочерчивал линию своей будущей деятельности.

Жестока и жутка была карамазовщина, мир разлагающейся, заживо гниющей старой дворянско-крепостнической культуры. Но не сладка была и вновь нарождающаяся в России буржуазная и буржуазно-мещанская культура. Среди действующих лиц романа есть Ракитин. Ракитин из семинаристов, от духовной карьеры отказался ради журналистики, к которой относился как к выгодному коммерческому делу. Он будет писать в либерально-оппозиционном духе, даже "с оттенком социализма", но истинный его принцип - смердяковское "все позволено". Ракитин ни в личном своем поведении, ни в статьях своих на риск не пойдет, говорит он сидящему уже в тюрьме Дмитрию:

"Умному... человеку все можно, умный человек умеет раков ловить, ну а вот ты, говорят, убил и влопался и в тюрьме гниешь!"

Ракитин ищет не справедливости, не истины, а выгоды, не брезгая мимоходом и Грушенькиными двадцатью пятью рублями за то, чтобы привести к ней Алешу.

Когда Достоевский писал свой роман, суд присяжных в России был еще новостью. Приказный суд был заменен гласным судопроизводством с участием присяжных заседателей в 1864 году и привлекал к себе всеобщее внимание. Отчасти и поэтому Достоевский уделил столько места в своем романе сценам следствия и судебного разбирательства по процессу Дмитрия Карамазова. Новый буржуазно-демократический суд был, конечно, много прогрессивнее старого чиновничье-крепостнического. Но и он был далек от совершенства. И прокурор и адвокат заботились не о том, чтобы найти истинного виновника убийства Федора Павловича Карамазова, а о том, чтобы поразить публику эффектом, чтобы превратить процесс в ступень своей дальнейшей карьеры. Они не столько разъясняли дело, сколько одурманивали мужичков-присяжных, которые и осудили невиновного.

В "Братьях Карамазовых" Алеша еще не является средоточием романного действия. Не забудем, ему только девятнадцать лет, он больше служит посредником между другими персонажами, вестником, "связным", как сказали бы мы на нашем современном языке. Характер Алеши в "Братьях (*191)Карамазовых" еще не прояснился полностью, для выявления характера нужна цепь самостоятельных поступков, преодоление и утверждение собственных целей. Однако и в известном нам томе "Братьев Карамазовых" поведение Алеши руководствуется общей нитью: он, послушник старца Зосимы, хочет умиротворить, исцелить и гармонизировать окружающий мир на основе христианской морали. Но все его усилия оказываются напрасными. Не помог он Ивану установиться на одной точке, не внес он покоя в смятенную душу Дмитрия, не смог он предупредить назревающего убийства отца, как не смог он и убедить суд в невиновности Дмитрия.

Практическое бессилие религиозной морали Зосимы подготовило переворот в убеждениях Алеши. Когда оказалось, что и кончина старца не явила чуда, он вступил на новый жизненный путь. Алеша только вступил на этот путь, его новая деятельность еще вся впереди, и все же Достоевский сумел показать, что в Алеше таятся качества вожака-воспитателя и руководителя подрастающей молодежи, той самой молодежи, которая должна была в ближайшем будущем определить судьбы России и из которой выделилась героическая когорта "Народной воли".

Под влиянием опыта и мысли убеждения Алеши будут меняться и - мы знаем - начали уже меняться, но на чем бы Алеша ни стоял, он, в отличие от своих братьев, стоит твердо. За это его и любит старший, но расколотый внутри Иван: "...твердо, дескать, стоит человечек (...) Ведь там ты твердо стоишь, да? Я таких твердых люблю, на чем бы они ни стояли, и будь они такие маленькие мальчуганы, как ты".

Единство слова и дела, идеалов и поступков, цельность Алеши и привлекали к нему сердца.

Алеша сумел преодолеть недоверие к себе, как к одному из Карамазовых, у умирающего Илюшечки, он сплотил вокруг себя его сверстников и товарищей. "О, если б и я мог хоть когда-нибудь принести себя в жертву за правду,- с энтузиазмом говорит ему Коля Красоткин.- ...Я желал бы умереть за все человечество, а что до позора, то все равно: да погибнут наши имена". (Политических преступников в те времена выставляли на площади привязанных к позорному столбу.)

Самопожертвование Коли Красоткина достигает последних пределов, он для себя ничего не хочет, даже посмертного (*192) признания - лишь бы победил идеал, за который он отдает свою жизнь.

Прощаясь с восторженными и честными сверстниками умершего Илюшечки, Алеша вспомнил слова Коли, его готовность пострадать за всех людей. "Будем,- говорил Алеша в своей прощальной речи у камня,- во-первых и прежде всего, добры, потом честны, а потом - не будем никогда забывать друг об друге... Господа, милые мои господа, будем все великодушны и смелы, как Илюшечка, умны, смелы и великодушны, как Коля..."

Алеша покидает Скотопригоньевск. Он уезжает в Петербург, он женится на Лизе Хохлаковой, он пройдет через многие испытания, соблазны и опасности, он сыграет большую и активную роль в жизни.

Старец Зосима перед смертью и сам отсылал Алешу из обители, благословив его на "послушание" в миру. По мысли Зосимы, Алеша после многих лет брака, после многих приключений, после трудного и разнообразного опыта должен был вернуться в монастырь для окончательного успокоения.

Совпадало ли благословение Зосимы с творческим замыслом Достоевского? Не знаем. Но существуют заслуживающие доверия свидетельства, согласно которым Достоевский продумывал вариант, по которому Алеша стал бы революционером народовольческого толка. А.С. Суворин передает, что Достоевский сказал ему, "что напишет роман, где героем будет Алеша Карамазов. Он хотел его провести через монастырь и сделать революционером. Он совершил бы политическое преступление. Его бы казнили. Он искал бы правду, и в этих поисках, естественно, стал бы революционером...".

Никто не может сказать, каким выглядело бы в окончательном виде повествование Достоевского. Процесс творчества не сводится к записи заранее все предусматривающей схемы или даже плана. Процесс творчества есть процесс исканий и созидания. Но по многим намекам в написанном первом романе можно действительно предположить, что Алеша должен был развиться под пером Достоевского в тип "русского социалиста" восьмидесятых годов прошлого века.

Трагический и трудный роман Достоевского дышит привязанностью к жизни. Да и в самих Карамазовых живет эта, как выразился Алеша, "земляная карамазовская сила", (*193)но сила эта неистовая, необделанная, некультивированная, не пронизанная светом идеала, светом любви к людям.

Жадная, похотливая, исключительно потребительская любовь к жизни лишает старика Карамазова всяких человеческих черт, губит всех, с которыми пересекается его существование, губит и его самого.

Неистовая, недисциплинированная сила жизни, не знающая цели, кроме хаотических порывов личных страстей, заводит Дмитрия в тупик, несмотря на множество положительных задатков в его натуре.

Сложнее, чем у Дмитрия, проявляется карамазовская жажда жизни у Ивана. Он натура высшая по сравнению со своим старшим братом, но он не может решить ни коренных вопросов бытия, ни основных вопросов нравственности. У него нет точки опоры и нет критерия для оценки людей, для связи с людьми. Но Ивана, хоть до поры до времени, держит страстная привязанность к жизни и вместе с нею надежда на то, что он найдет выход из своих метаний, что и перед ним откроются и дорога, и идеал, и цель. Есть моралисты-аскеты, осуждающие любовь к жизни, но Иван отвергает их уроки. "Центростремительной силы еще страшно много на нашей планете,- говорит он брату Алеше.- Жить хочется, и я живу, хотя бы и вопреки логике. Пусть я не верю в порядок вещей, но дороги мне клейкие, распускающиеся весной листочки, дорого голубое небо, дорог иной человек, которого иной раз, поверишь ли, не знаешь за что и любишь, дорог иной подвиг человеческий (...) Клейкие весенние листочки, голубое небо люблю я, вот что! Тут не ум, не логика, тут нутром, тут чревом любишь, первые свои молодые силы любишь..."

Однако Иван где-то в подсознании, а порой и совершенно ясно понимает, что одна лишь жажда жизни, без ответа на вопрос, для чего и для кого жить, может привести его на отцовский подлый путь. Недаром он как-то обмолвился, что Федор Павлович хоть и поросенок, но рассуждает правильно. Он дает себе срок: если он не найдет смысла и цели жизни, если ему придется тратить ее втуне, он оборвет ее к тридцати годам, пока еще не растратится в нем врожденное благородство и порядочность, пока сохранится еще в нем человеческий облик.

"Не веруй я в жизнь,- говорит Иван Алеше,- разуверься я в дорогой женщине, разуверься в порядке вещей, убедись даже, что все, напротив, беспорядочный, проклятый (*194) и, может быть, бесовский хаос, порази меня хоть все ужасы человеческого разочарования - а я все-таки захочу жить и уж как припал к этому кубку, то не оторвусь от него, пока его весь не осилю! Впрочем, к тридцати годам, наверно, брошу кубок, хоть и не допью всего, и отойду... не знаю куда. Но до тридцати моих лет, знаю это твердо, все победит моя молодость - всякое разочарование, всякое отвращение к жизни. Я спрашивал себя много раз: есть ли в мире такое отчаяние, чтобы победило во мне эту исступленную и неприличную, может быть, жажду жизни, и решил, что, кажется, нет такого..."

Иван лучше, чем сам о себе думает. Его охватил ужас, когда выяснилось, что абстрактный для него лозунг "все позволено" приводит к смердяковщине, к моральному соучастию в отцеубийстве. Иван не мог продолжать жить, не порвав порочной альтернативы, не послушавшись голоса совести, не предприняв прямых шагов к преодолению и наказанию смердяковщины.

Иван попытался вырваться из цепкого круга смердяковщины, но не смог или не успел.

Любовь к жизни и к людям, без которых для человека нет жизни, сделала Алешу неподвластным карамазовщине.

Мы помним мощный эмоциональный порыв, заставивший Алешу распластаться на земле, обнимать, целовать землю и клясться в верности зову, исходящему от нее, от распростертого над нею небесного свода. Алеша инстинктивно почувствовал, что жизнь не только внутри человека, что "царство божие", как выражался Толстой, не только внутри нас, человек живет в объективном мире, он частица объективного бытия, и прежде всего человек среди других людей. "3емля" в поэтике Достоевского понятие, или, лучше сказать, образ, символический. Земля - это прежде всего люди, и любовь к земле - это любовь к людям, к детям, доверие к сменяющим друг друга поколениям.

Одинокий, замкнутый в себе человек, да если он еще эгоист, оторван от земли, от ее материнского лона. Он висит в безвоздушном пространстве. Он - чужой среди чужих, несчастный, который не может ни понять, ни помочь другим несчастным и тем самым не может спасти и себя.

Символ "земли" у Достоевского противоположен символу "подполья".

Достоевский гордился своей повестью "Записки из (*195)подполья" и придавал ей очень большое, принципиальное значение.

Подпольный человек - человек мыслящий, но считающий, что "нет ничего святого", что "все позволено", сознающий необходимость объективной истины и объективной нравственности, но не знающий, как пробиться к ним. Трагизм подполья, объяснял Достоевский, состоит "в страдании, в самоказни, в сознании лучшего и невозможности достичь его", в недоверии к людям, "в ярком убеждении этих несчастных, что и все таковы, а стало быть, не стоит и исправляться... Еще шаг отсюда, и вот крайний разврат, преступление (убийство)".

В этом смысле и Раскольников и Иван Карамазов своеобразные представители людей из подполья.

Подполье - это погреб, это камера, клетка, из которых нет выхода к сочеловекам, к свету, к небу, к земле. Непреодоленное подполье - гибель культуры, конец истории. Выход из подполья - это выход из карамазовщины, возрождение, способность поставить идеал и бороться за его осуществление.

Связь с матерью-землей достигается не только хлебопашеством или пастушеством, крестьянским патриархальным бытом. Это понял уже Дмитрий Карамазов.

Алеша Карамазов целует зеленую пригородную землю, Раскольников целует мостовую, одетую в камень землю столичного города Санкт-Петербурга.

В классово расчлененной патриархальщине зла не меньше, чем во всяком другом классово расчлененном обществе, только проявления ее примитивней, наглядней, потому что в ней ясней видно, что близкий сосет своего ближнего, что брат подминает и эксплуатирует своих братьев.

Bepнocть матери-земле создается стремлением к социальной справедливости и свободным трудом для своего и всеобщего благосостояния, участием всех в культурных благах, завоеванных человечеством.

Достоевский был прав, когда писал, что добиваться нравственно оправданного благополучия, благополучия для всех нельзя, если не любить жизни.

Любовь к живущему человеку как условию своего собственного существования рождает самоотверженность, готовность к подвигу, способность отдать свою жизнь за всеобщую жизнь, за правду и справедливость для всех. Алеша свободен от подпольных ядов. Он психически (*196) и нравственно здоров, он и физически здоров, он всесторонне развит, целен, органичен, связан с землей.

У Алеши еще нет никакой конкретной программы для будущей деятельности. Он деятель переходного, неопределившегося времени, к тому же начинающий, молодой и потому сам неопределенный и невыяснившийся. Однако Алеша не может больше оставаться в монастыре, ограда которого - укрытие для боящихся жизни, для бегущих от жизни, от ее болей, трудностей, от напряжения делания и борьбы, от созидания нового.

Церковники и идеалисты пытались и пытаются представить роман "Братья Карамазовы" как эпопею примирения в духе проповедей старца Зосимы. Поэт и критик Вячеслав Иванов писал, что смерть Илюшечки искупает все грехи и мерзости карамазовщины. "...В последней части "Братьев Карамазовых", писал он,- содержится такое возвышенное прославление ребенка-мученика, что мы всецело умиротворены и благословляем его безвестное жертвоприношение как неиссякаемый источник примирения".

Слова эти противоречат и смыслу и тексту "Братьев Карамазовых". Алеша не примиряется со смертью Илюшечки, как не примирился он с гибелью затравленного собаками восьмилетнего мальчика. Достоевский призывал не к примирению с карамазовщиной, а к ее отрицанию, он смотрел на "подполье", как на несчастье, и призывал к выходу из подполья на широкие земные просторы.

Достоевский был противоречив, он не всегда проповедовал смирение. Алеша, как и герой предшествующего его романа "Подросток", выходит в мир для "богатырства". В своей прощальной речи у камня Алеша подымает знамя "богатырства", и окружающие его подростки восторженно откликаются на его зов.

На этом мы расстаемся в романе с Алешей и с его слушателями, понимая, что реальные цели для предстоящего им богатырского похода даст уже сама история.


На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 - 12 - 13 - 14 - 15 - 16 - 17 - 18 - 19 - 20 - 21 - 22 - 23 -На следующую страницу


В РАЗДЕЛЕ:



РЕКЛАМА





При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2019 г.
Политика конфиденциальности