Русский язык. Говорим и пишем правильно: культура письменной речи
На основную страницу Вопрос администратору Карта сайта
Русский язык. Говорим и пишем правильно: культура письменной речи
Поиск
"КОЛОКОЛ" РУССКИЙ ЯЗЫК СТИЛЬ ДОКУМЕНТА ЛИТЕРАТУРА УЧИТЕЛЮ БИБЛИОТЕКА ЭКЗАМЕНЫ СПРАВКА КОМНАТА ОТДЫХА
Главная БИБЛИОТЕКА Литературоведение. Критика ВЕРШИНЫ. Книга о выдающихся произведениях русской литературы
 

Бухштаб Б. Я.
Сказы о народных праведниках
("Очарованный странник", "Левша", "Тупейный художник" Н. С. Лескова)

Публикуется по книге: Вершины: Книга о выдающихся произведениях русской литературы/
Сост. В.И. Кулешов - М.: Дет.лит., 1983.
Электронная версия подготовлена А.В. Волковой - www.slovesnik.ru

(*5)Творчество Лескова, можно сказать, не знает социальных границ. Он выводит в своих произведениях людей самых разных сословий и кругов: и помещиков - от богачей до полунищих, и чиновников всех мастей - от министра до квартального, и духовенство - монастырское и приходское - от митрополита до дьячка, и военных разных рангов и родов оружия, и крестьян, и выходцев из крестьянства - солдат, мастеровых и всякий рабочий люд. Лесков охотно показывает разных представителей национальностей тогдашней России: украинцев, якутов, евреев, цыган, поляков... Удивительна у Лескова разносторонность знания жизни каждого класса, сословия, национальности. Нужны были исключительный жизненный опыт Лескова, его зоркость, памятливость, его языковое чутье, чтобы описать жизнь народа так пристально, с таким знанием быта, хозяйственного уклада, семейных отношений, народного творчества, народного языка.

"Как художник слова Н. С. Лесков вполне достоин встать рядом с такими творцами литературы русской, каковы Л. Толстой, Гоголь, Тургенев, Гончаров. Талант Лескова силою и красотой своей немногим уступает таланту (*6) любого из названных творцов священного писания о русской земле, а широтою охвата явлений жизни, глубиною понимания бытовых загадок ее, тонким знанием великорусского языка он нередко превышает названных предшественников и соратников своих".

Такими словами определил значение Николая Семеновича Лескова (1831-1895) в истории русской литературы М. Горький, написавший о нем в 1923 году специальную статью.

Горький в своей оценке Лескова не впал в преувеличение. Такого охвата русской жизни во всех ее сферах и социальных группах нет ни у одного писателя до Лескова.

В одном письме Лесков говорит: "Прожив изрядное количество лет и много перечитав и много переглядев во всех концах России, я порою чувствую себя, как "Микула Селянинович", которого "тяготила тяга" знания родной земли".

При всей широте охвата русской жизни есть в творчестве Лескова сфера, к которой относятся самые значительные и известные его произведения: это сфера жизни народа.

Кто герои самых любимых нашими читателями произведений Лескова?

Герои "Запечатленного ангела" - рабочие-каменщики, герой "Очарованного странника" - конюх, беглый крепостной, "Несмертельного голована" - выкупившийся из крепостной неволи владелец нескольких коров, поддерживающий существование семьи продажей молочных продуктов, "Левши" - кузнец, тульский оружейник, "Тупейного художника" - крепостной парикмахер и театральный гример, "Человека на часах" - сданный в солдаты дворовый.

Чтобы ставить в центр повествования героя из народа, надо прежде всего овладеть его языком, суметь воспроизвести речь разных слоев народа, разных профессий, судеб, возрастов.

Горький ставил Лескова по знанию языка едва ли не на первое место в русской литературе. Сам Лесков в беседе с одним из литераторов так говорил о своем языке: "Мои священники говорят по-духовному, нигилисты - по-нигилистически, мужики - по-мужицки, выскочки из них и скоморохи - с выкрутасами и т. д. (...) Мои мещане говорят по-мещански, а шепеляво-картавые аристократы - по-своему (...) Изучить речи каждого представителя многочисленных социальных и личных положений - довольно (*7) трудно. Вот этот народный, вульгарный и вычурный язык, которым написаны многие страницы моих работ, сочинен не мною, а подслушан у мужика, у полуинтеллигента, у краснобаев, у юродивых и святош (...) Ведь я собирал его много лет по словечкам, по пословицам и отдельным выражениям, схваченным на лету, в толпе, на барках, в рекрутских присутствиях и в монастырях (...) Я внимательно и много лет прислушивался к выговору и произношению русских людей на разных ступенях их социального положения. Они все говорят у меня по-своему, а не по-литературному".

Задача воссоздать в литературном произведении живой язык народа требовала особенного искусства, когда Лесков пользовался формой сказа.

Сказ в русской литературе идет от Гоголя, но в особенности искусно разработан Лесковым и прославил его как художника. Суть этой манеры состоит в том, что повествование ведется как бы не от лица нейтрального, объективного автора; повествование ведет рассказчик, обычно участник сообщаемых событий. Речь художественного произведения имитирует живую речь устного рассказа. При этом в сказе рассказчик - обычно человек не того социального круга и культурного слоя, к которому принадлежит писатель и предполагаемый читатель произведения. Рассказ у Лескова ведет то купец, то монах, то ремесленник, то отставной городничий, то бывший солдат. Каждый рассказчик говорит так, как свойственно его образованию и воспитанию, его возрасту и профессии, его понятию о себе, его желанию и возможностям произвести впечатление на слушателей.

Такая манера придает рассказу Лескова особую живость. Язык его произведений, необычайно богатый и разнообразный, углубляет социальную и индивидуальную характеристику его героев, становится для писателя средством тонкой оценки людей и событий.

Горький писал о лесковском сказе:

"...Люди его рассказов часто говорят сами о себе, но речь их так изумительно жива, так правдива и убедительна, что они встают перед вами столь же таинственно ощутимы, физически ясны, как люди из книг Л. Толстого и других, иначе сказать, Лесков достигает того же результата, но другим приемом мастерства".

Для иллюстрации лесковской сказовой манеры возьмем какую-нибудь тираду из "Левши". Вот как описывает (*8) рассказчик по впечатлениям Левши условия жизни и труда английских рабочих:

"Всякий работник у них постоянно в сытости, одет не в обрывках, а на каждом способный тужурный жилет, обут в толстые щиглеты с железными набалдашниками, чтобы нигде ноги ни на что не напороть; работает не с бойлом, а с обучением и имеет себе понятия. Перед каждым на виду висит долбица умножения, а под рукою стирабельная дощечка: все, что который мастер делает,- на долбицу смотрит и с понятием сверяет, а потом на дощечке одно пишет, другое стирает и в аккурат сводит: что на цыфирях написано, то и на деле выходит".

Рассказчик английских рабочих не видал. Он одевает их по своей фантазии, соединяя тужурку с жилетом. Он знает, что там работают "по науке", сам он по этой части слыхал только о "долбице умножения", с ней, значит, и должен сверять свои изделия мастер, работающий не "наглазок", а при помощи "цыфирей". Знакомых слов рассказчику, конечно, не хватает, малознакомые слова он искажает или употребляет неправильно. "Штиблеты" становятся "щиглетами" - вероятно, по ассоциации со щегольством. Таблица умножения превращается в "долбицу" - очевидно, потому, что ученики ее "долбят". Желая обозначить какую-то надставку на сапогах, повествователь называет ее набалдашником, перенося на нее название надставки на палке.

Рассказчики из народной среды часто переиначивают на русский лад непонятно звучащие иностранные слова, которые при такой переделке получают новые или добавочные значения; Лесков особенно охотно подражает этой так называемой "народной этимологии". Так, в "Левше" барометр превращается в "буреметр", "микроскоп" - в "мелкоскоп", "пудинг" - в "студинг" и т. д. Лесков, до страсти любивший каламбур, игру слов, остроты, шутки, переполнил "Левшу" языковыми курьезами. Но их набор не вызывает впечатления излишества, потому что безмерная яркость словесных узоров - в духе народного скоморошества. А иногда словесная игра не только забавляет, но за ней стоит сатирическое обличение. Возьмем такую фразу: "...И сейчас в публицейские ведомости описание, чтобы завтра же на всеобщее известие клеветон вышел". Неспроста в этих выдуманных словах Лесков объединил значение слов "публичный" и "полицейский", "фельетон" и "клевета". Когда Левша говорит: "...У нас есть и боготворные иконы и (*9) гроботочивые главы и мощи",- здесь за героем, наивно коверкающим слова (надо бы: "чудотворные иконы и мироточивые главы и мощи"), стоит автор, издевающийся над выдумками церковников.

Рассказчик в сказе обычно обращается к какому-нибудь собеседнику или группе собеседников, повествование начинается и продвигается в ответ на их расспросы и замечания. Так, в "Очарованном страннике" пароходных пассажиров заинтересовывает своими знаниями и мнениями едущий с ними монастырский послушник, и по их просьбам он рассказывает историю своей пестрой и примечательной жизни. Конечно, далеко не все произведения Лескова написаны "сказом", во многих повествование, как это обычно в художественной прозе, ведет сам автор. У него своя манера: он рассказывает спокойно, неторопливо, с видимой объективностью, часто с юмором. Его речь - речь интеллигента, живая, но без имитации устной беседы. В такой манере написаны и те части "сказовых" произведений, в которых автор представляет и характеризует своих героев. Иногда же сочетание авторской речи и сказа более сложно. В основе "Тупейного художника" - рассказ старой няни ее воспитаннику, девятилетнему мальчику. Няня эта - в прошлом актриса Орловского крепостного театра графа Каменского. Это тот же театр, который описан и в рассказе Герцена "Сорока-воровка" под именем театра князя Скалинского. Но героиня рассказа Герцена не только высокоталантливая, но, по исключительным обстоятельствам жизни, и образованная актриса. Люба же у Лескова - необразованная крепостная девушка, по природной талантливости способная и петь, и танцевать, и исполнять в пьесах роли "наглядкою" (то есть понаслышке, вслед за другими актрисами). Она не все способна рассказать и раскрыть, что автор хочет поведать читателю, и не все может знать (например, разговоры барина с братом). Поэтому не весь рассказ ведется от лица няни; частью события излагаются автором с включением отрывков и небольших цитат из рассказа няни.

В самом популярном произведении Лескова - "Левша" мы встречаемся со сказом иного рода. Здесь нет ни автора, ни слушателей, ни рассказчика. Точнее говоря, голос автора впервые слышен уже после завершения сказа: в заключительной главке писатель характеризует рассказанную историю как "баснословную легенду", "эпос" мастеров, "олицетворенный народною фантазиею миф".

(*10) Рассказчик же в "Левше" существует лишь как голос, не принадлежащий конкретному, поименованному лицу. Это как бы голос народа - создателя "оружейничьей легенды".

"Левша" - не бытовой сказ, где рассказчик повествует о пережитых им или лично известных ему событиях; здесь он пересказывает сотворенную народом легенду, как исполняют былины или исторические песни народные сказители.

Как и в народном эпосе, в "Левше" действует ряд исторических лиц: два царя - Александр I и Николай I, министры Чернышев, Нессельроде (Кисельвроде), Клейнмихель, атаман Донского казачьего войска Платов, комендант Петропавловской крепости Скобелев и другие.

У рассказчика нет имени, нет личного образа. Правда, в ранних публикациях рассказ открывался предисловием, в котором писатель утверждал, будто "записал эту легенду в Сестрорецке по тамошнему сказу от старого оружейника, тульского выходца...".

Однако, подготовляя "Левшу" для собрания своих сочинений, Лесков исключил это предисловие. Причиной исключения могло быть то, что все рецензенты "Левши" поверили автору, будто он напечатал фольклорную запись, и не сходились лишь в том, точно ли записан сказ или Лесков что-то добавлял от себя. Лескову дважды пришлось печатно разоблачить свое предисловие как литературный вымысел. "...Я весь этот рассказ сочинил...- писал он,- и Левша есть лицо, мною выдуманное".

Но исключение предисловия могло быть связано и не с этим недоразумением, которое как будто должно было уже давно рассеяться (прошло семь лет после предыдущей публикации). Быть может, Лесков нашел лучшим не поручать роль народного сказителя глубокому старику, который "жил" по старой вере, читал божественные книги и "разводил канареек". Лесков стремился создать произведение в духе народного эпоса и, может быть, почувствовал, что индивидуальные черты рассказчика, индивидуальная манера рассказа здесь не нужны. Могло здесь сыграть роль и то, что "Левша" испещрен каламбурами, "народной этимологией", неимоверными преувеличениями и всякими "выкрутасами" в духе народного скоморошества.

Современники не оценили по достоинству ни "Левшу", ни вообще талант Лескова. Они считали, что Лесков во всем чрезмерен: слишком густо накладывает яркие краски, ставит (*11) своих героев в слишком необычные положения, заставляет их говорить преувеличенно характерным языком, нанизывает на одну нить слишком много эпизодов и т. п. Так, виднейший народнический критик Н. К. Михайловский, сделав уже после смерти Лескова обзор его литературного наследия, писал об "Очарованном страннике": "В смысле богатства фабулы это, может быть, самое замечательное из произведений Лескова, но в нем же особенно бросается в глаза отсутствие какого бы то ни было центра, так что и фабулы в нем, собственно говоря, нет, а есть целый ряд фабул, нанизанных, как бусы на нитку, и каждая бусинка сама по себе и может быть очень удобно вынута, заменена другою, а можно и еще сколько угодно бусин нанизать на ту же нитку".

В самом деле, Флягин - то крепостной конюх, то нянька при маленькой девочке, то пленник Киргизской орды, то консультант по покупке коней и исполнитель разнообразных поручений богатого князя-офицера, то бесстрашный солдат Кавказской армии, то "справщик" в адресном столе, то актер в балагане, то, наконец, монастырский послушник.

И все же Михайловский был неправ: похождения Ивана Северьяныча связаны не авторским произволом; в них есть и внешняя линия (изначальная "очарованность", "обещанность" его жизненного пути), и внутренняя - в тяжелых испытаниях жизни Иван Северьяныч развивается, мужает, нравственно вырастает. В то же время здесь налицо прямое влияние народной сказки, народного эпоса, в котором нить рассказа часто ведет героя от приключения к приключению. Лесков писал, ориентируясь на творчество самого народа, ярко расцвеченное, с его тягой к необычайному, с его любовью к пестроте событий.

Наиболее связан с творчеством народа "Левша". В самой основе его сюжета лежит шуточное присловье, в котором народ выразил восхищение искусством тульских мастеров: "Туляки блоху подковали". Использовал Лесков и ходившие в народе предания о мастерстве тульских оружейников. Еще в начале XIX века был опубликован анекдот о том, как важный русский барин показал мастеровому Тульского оружейного завода дорогой английский пистолет, а тот, взяв пистолет, "отвертел курок и под шурупом показал свое имя". В "Левше" такую же демонстрацию устраивает Платов, чтобы доказать царю Александру, что "и у нас дома свое не хуже есть". В английской "оружейной кунсткамере", (*12) взяв в руки особенно расхваливаемую "пистолю", Платов отвертывает замок и показывает царю надпись: "Иван Москвин во граде Туле".

Вероятно, до Лескова дошли и предания о посылке в Англию еще в XVIII веке тульского оружейника Сурнина для усовершенствования в его деле. Сурнин отлично усвоил английский опыт, и русский посол в Лондоне выражал опасение, как бы мастер не женился и не остался в Англии, где сможет больше зарабатывать и лучше жить, чем в России. Опасения посла не оправдались: Сурнин вернулся на родину и был назначен "надзирателем всего до делания ружья касающегося". У Лескова англичане усердно, но тщетно уговаривают Левшу жениться на англичанке и не возвращаться на родину. Тут есть аналогия, хотя участь Левши оказалась совсем иной, чем у Сурнина.

Отношение Лескова к господствующим классам не оставалось одинаковым на протяжении его жизни. Мировоззрение Лескова претерпело резкую и необычную эволюцию. Умеренный либерал, отчасти даже с консервативным оттенком, в начале своего пути,- к концу он становится резким обличителем власти, церкви, эксплуататоров народа.

Но отношение Лескова к народу не менялось. Он всегда хотел увидеть и показать в народе все лучшее, что есть в русском характере. По словам М. Горького, Лесков создавал "для России иконостас ее святых и праведников. Он как бы поставил целью себе ободрить, воодушевить Русь, измученную рабством, опоздавшую жить...".

Один из советских исследователей творчества Лескова справедливо указывает, что среди образов писателя на первом месте "стоят - изображенные крупным планом - три основных ведущих типа, воплощающие, по Лескову, главные черты русского национального духа": "тип богатыря", "тип талантливого самоучки" и "тип праведника".

Пожалуй, по этой классификации наиболее "праведный" из русских народных героев Лескова - "несмертельный" Голован, наиболее характерный "богатырь" - "очарованный странник" Иван Флягин, наиболее талантливый, конечно. Левша.

Разумеется, классификация эта условна. Ярко одаренные, подлинно талантливые в своем деле люди и Флягин, и Аркадий, и Голован. Голован такой же богатырь, как Флягин... Аркадий не менее отважен, чем они оба. Недаром и Иван Северьяныч, и Аркадий Ильич проявляют такую (*13) воинскую отвагу, что их, простых солдат из крепостного сословия, производят в офицеры, и они становятся дворянами, что, однако, не вносит в их жизнь ни радости, ни покоя. Но обратим внимание, прежде всего, на главное свойство каждого персонажа.

Голован по качествам ума и сердца наиболее высок среди этих героев. К нему люди идут за советом в трудных жизненных обстоятельствах, веря в его трезвый ум, безукоризненное нравственное чутье, необычайную человечность. Любовь Голована к людям - любовь молчаливая, спокойная, словно бы будничная, и между тем героическая. Спасать людей от гибели, идя почти на верную смерть,- для Голована как будто не подвиг, а естественная потребность. Такие люди, незаметные в массе, становятся народными героями в лихую годину, в повести Лескова - в годину ужасной эпидемии.

"В этакие горестные минуты общего бедствия,- говорит Лесков,- среда народная выдвигает из себя героев великодушия, людей бесстрашных и самоотверженных. В обыкновенное время они не видны и часто ничем не выделяются из массы: но наскочит на людей "пупырушек", и народ выделяет из себя избранника, и тот творит чудеса, которые делают его лицом мифическим, баснословным, "несмертельным".

Герой "Очарованного странника" Иван Северьянович Флягин - в полном смысле слова богатырь, и притом "типический, простодушный, добрый русский богатырь, напоминающий дедушку Илью Муромца".

Он обладает необычайной физической силой, безгранично смел и мужествен, искренен и прямодушен до наивности, предельно бескорыстен, отзывчив на чужое горе.

Как всякий народный богатырь, Иван Северьяныч горячо любит родину. Это ярко проявляется в смертной тоске по родной стороне, когда десять лет ему приходится пробыть в плену у киргизов. К пожилым годам патриотизм его становится шире и сознательнее. Его томит предчувствие грядущей войны, и он мечтает принять в ней участие и умереть за родную землю. Последние слова, завершающие диалог Ивана Северьяныча с его слушателями, звучат значительно, почти торжественно:

"- Разве вы и сами собираетесь идти воевать?

- А как же-с? Непременно-с: мне за народ очень помереть хочется.

- (*14) Как же вы: в клобуке и в рясе пойдете воевать?

- Нет-с; я тогда клобучок сниму, а амуничку надену".

Он необычайно талантлив. Прежде всего в деле, к которому был приставлен еще мальчиком, когда стал форейтором у своего барина. Ко всему, касающемуся лошадей, он "от природы своей особенное дарование получил".

Талантливость Ивана Северьяныча связана с обостренным чувством красоты. Это сказывается уже в том, как он описывает красоту коней. Он глубоко и тонко ощущает прекрасное и в природе, и в доступном ему искусстве - в песне, в пляске,- и в женской красоте, и в слове. Речь его поражает поэтичностью, особенно когда он начинает описывать то, чем любуется.

Над Иваном Северьянычем безраздельна власть порыва. Он отдается чувству безоглядно и безрассудно. Он импульсивен, никогда не знает, что сделает в следующий миг. Порывы постоянно переламывают его судьбу. Его загул, запой - чрезмерны, как все в нем. В экстазе он пожертвует всем, что есть у него сейчас своего, а то и чужого.

За ним числятся не только проступки, но и преступления: убийства, умышленные и неумышленные, конокрадство, растрата. Но каждый читатель чувствует в Иване Северьяныче чистую и благородную душу. Ведь даже из трех убийств, о которых рассказано в повести, первое - нечаянный результат озорного лихачества и не знающей куда себя деть молодой силы, второе - результат неуступчивости противника, надеющегося "перепороть" Ивана Северьяныча "в честном бою", а третье - это величайший подвиг самоотверженной любви.

С душевной теплотой и тонкостью чувства в Иване Северьяныче уживаются грубость, драчливость, пьянство, моральная недоразвитость. Когда в нем не действует озорной дух противоборства, он очень легко покоряется чужим влияниям - обычно на свою беду. В нем много человеческого достоинства, но, как крепостной человек, с детства привыкший к порке, он повествует о своих бесчисленных сечениях без всякого возмущения, стыда или даже обиды, а только отмечая степени: то его высекли легко, потому что ему надо было садиться на лошадь, то так, что он встать не мог, и его унесли на рогожке. Моральная недоразвитость Ивана Северьяныча связана с религиозными предрассудками: во время десятилетнего пребывания в плену у киргизов от двух жен родилось у него много детей. Сбежав из (*15) плена, он судьбою жен и детей нимало не озабочен, на вопросы слушателей отвечает, что не скучал ни по женам, ни по детям:

"- ...я их за своих детей не почитал.

- Как же не почитали за своих? почему же это так?

- Да что же их считать, когда они некрещеные-с и миром не мазаны".

Как видим, любовь к народу, стремление обнаружить и показать лучшие стороны русского народного характера не делали Лескова панегиристом, не мешали ему видеть черты рабства и невежества, которые наложила на народ его история. Лесков не скрывает этих черт и в герое своего мифа о гениальном мастере.

Легендарный Левша с двумя своими товарищами сумел выковать и прикрепить гвоздиками подковки к лапкам сделанной в Англии стальной блохи. На каждой подковке "мастерово имя выставлено: какой русский мастер ту подковку делал". Разглядеть эти надписи можно только в "мелкоскоп, который в пять миллионов увеличивает". Но у мастеровых никаких микроскопов не было, а только "глаз пристрелявши".

Это, конечно, сказочное преувеличение, но оно имеет реальные основания. Тульские мастера всегда особенно славились и славятся до сих пор миниатюрными изделиями, которые можно рассмотреть только с помощью сильной лупы.

Восхищаясь гением Левши, Лесков, однако, и тут далек от идеализации народа, каким он был, по историческим условиям, в ту пору. Левша невежествен, и это не может не сказываться на его творчестве. Искусство английских мастеров проявилось не столько в том, что они отлили блоху из стали, сколько в том, что блоха танцевала, заводимая особым ключиком. Подкованная, она танцевать перестала. И английские мастера, радушно принимая присланного в Англию с подкованной блохой Левшу, указывают на то, что ему мешает отсутствие знаний: "...Тогда бы вы могли сообразить, что в каждой машине расчет силы есть, а то вот хоша вы очень в руках искусны, а не сообразили, что такая малая машинка, как в нимфозории, на самую аккуратную точность рассчитана и ее подковок несть не может. Через это теперь нимфозория и не прыгает и дансе не танцует".

Этому моменту Лесков придавал большое значение. В статье, посвященной сказу о Левше, Лесков противопоставляет гениальность Левши его невежеству, а его (*16) горячий патриотизм - отсутствию заботы о народе и родине в правящей клике. Лесков пишет: "Рецензент "Нового времени" замечает, что в Левше я имел мысль вывести не одного человека, а что там, где стоит "Левша", надо читать "русский народ".

Я не стану оспаривать, что такая обобщающая мысль действительно не чужда моему вымыслу, но не могу принять без возражения укоры за желание принизить русский народ или польстить ему.

Ни того, ни другого не было в моих намерениях (...) Левша сметлив, переимчив, даже искусен, но он "расчет силы не знает", потому что "в науках не зашелся" и вместо четырех правил сложения из арифметики все бредет еще по псалтырю да по полусоннику. Он видит, как в Англии тому, кто трудится,- все абсолютные обстоятельства в жизни лучше открыты, но сам все-таки стремится к родине и все хочет два слова сказать государю о том, что не так делается, как надо, но это Левше не удается, потому что его "на парат роняют". В этом все дело".

Левша любит свою Россию простосердечной и бесхитростной любовью. Его нельзя соблазнить легкой жизнью на чужбине. Он рвется домой, потому что перед ним встала задача, выполнение которой нужно России; тем самым она стала целью его жизни.

В Англии Левша узнал, что дула ружей надо смазывать, а не чистить толченым кирпичом, как было принято тогда в русской армии,- отчего "пули в них и болтаются" и ружья, "храни бог войны, (...) стрелять не годятся".

С этим он спешит на родину. Приезжает он больной, снабдить его документом начальство не позаботилось, в полиции его начисто ограбили, после чего стали возить по больницам, но никуда не принимали без "тугамента", сваливали больного на пол, и, наконец, у него "затылок о парат раскололся". Умирая, Левша думал только о том, как довести до царя свое открытие, и еще успел сообщить о нем врачу. Тот доложил военному министру, но в ответ получил только грубый окрик: "Знай (...) свое рвотное да слабительное, а не в свое дело не мешайся: в России на это генералы есть".

Важная роль в сюжете "Левши" отведена "донскому казаку" Платову. Как и в народных исторических песнях и в казачьих сказах о войне с французами, здесь таким именем назван атаман войска донского генерал граф М. И. Платов. (*17) В сказе о Левше Платов по приказу царя Николая I повез заморскую диковинку в Тулу, чтобы русские мастера показали, на что они способны, "чтобы англичане над русскими не предвозвышались". Он же привозит Левшу в Петербург в царский дворец.

Платов в сказе, конечно, непохож на исторического графа Платова; он отличается от царедворцев, окружающих двух монархов, своими демократическими замашками, наружностью, одеждой, вкусами и симпатиями. Как и в народном эпосе, он мужествен, патриотичен, прост и в обращении и в поведении.

В начале рассказа Платов едет вместе с Александром I в Англию и там постоянно спорит с царем, обличая его преклонение перед всем иностранным, его неверие в возможности русского человека.

Отношение рассказчика к Платову такое же, как и у творцов народного эпоса. Но это отношение рассказчика, а не стоящего за ним автора.

Рассказчик воспринимает, например, избиение простых людей начальником как нечто естественное, само собой разумеющееся и даже свидетельствующее об энергии и лихости начальника; но иная оценка внушается читателю хотя бы описанием езды Платова: он ездит с двумя "свистовыми" казаками, которые, сев по обе стороны ямщика, непрестанно и "без милосердия" хлещут, его нагайками, чтобы он, в свою очередь, понуждал нестись вихрем обезумевших от побоев лошадей. Если же один из казаков задремлет, Платов сам будит его ударом ноги. Немало приходится претерпеть от Платова и герою рассказа. Заподозрив, что туляки не исполнили царского пожелания, "мужественный старик" словил Левшу за волосы и начал туда-сюда "трепать так, что клочья полетели".

Словам рассказчика о Платове - "никакого в свете неприятеля не пугался" - не соответствует поведение Платова во дворце. Боясь, что туляки "ничего не сделали, да еще, пожалуй, всю вещь испортили", он решил ввести Левшу к царю, только если царь сам вспомнит о стальной блохе, а если не вспомнит, то "Левшу в крепостной казамат без сроку посадить, чтобы посидел там до времени, если понадобится".

В сущности, Платов - главный виновник гибели Левши: он кинул его в Туле "к себе в коляску в ноги", не дав времени сбегать за "тугаментом", и не вступился потом, когда (*18) больного Левшу не принимали без "тугамента" в больницы.

Таким образом мы видим Платова и глазами рассказчика, и глазами автора. Платов патриотичен, но патриотизм его барский. Он любит народ в целом, но уважение к простому человеку, забота о нем так же мало свойственны ему, как и другим начальникам.

Лесков часто сталкивает в своих произведениях простых русских людей с "господами". В "Очарованном страннике" судьба сводит героя с рядом титулованных помещиков и офицеров. Иван Северьяныч говорит о них: "Наши князья (...) слабодушные и не мужественные". Помимо эпизодических персонажей, писатель яркими чертами обрисовывает образ офицера-кавалериста, князя, у которого герой повести служит несколько лет консультантом по конской части и вообще доверенным лицом. Этот князь обрисован тонко. Конечно, сразу видно, что он бездельник, мот, гуляка, но при этом производит впечатление человека добродушного, щедрого, способного на порыв чувства. Однако, как только он теряет возможность сорить деньгами, все мнимо благородное спадает с него, как маска, и мы видим явного подлеца. Чтобы жениться на богатой невесте, князь совершает ряд гнусных поступков и даже заставляет красавицу цыганку, купленную им у табора и беременную от него, искать смерти и найти ее.

В рассказах об эпохе крепостного права Лесков описывает и куда более страшных "хозяев жизни", чем этот князь.

В рассказе "Тупейный художник" писатель выводит богатого графа с "ничтожным лицом", обличающим ничтожную душу. Это злой тиран и мучитель: неугодных ему людей рвут на части охотничьи псы, палачи терзают их неимоверными пытками.

Так подлинно мужественным людям из народа Лесков противопоставляет "господ", осатанелых от безмерной власти над людьми и воображающих себя мужественными, потому что всегда готовы терзать и губить людей по своей прихоти или капризу - конечно, чужими руками.

Таких "чужих рук" к услугам господ было достаточно: и крепостные и вольнонаемные, слуги и люди, поставленные властями для всяческого содействия "сильным мира сего".

Образ одного из господских прислужников ярко обрисован в "Тупейном художнике". Это поп. Аркадий, не устрашенный грозящими ему истязаниями, быть может смертельными, пытается спасти любимую девушку от надругательства (*19) над ней развратного барина. Их обещает обвенчать и скрыть у себя на ночь священник, после чего оба надеются пробраться в "турецкий Хрущук". Но священник, предварительно обобрав Аркадия, предает беглецов графским людям, посланным на поиски сбежавших, за что и получает заслуженный плевок в лицо.

Рассказы, о которых шла речь в настоящей статье, написаны в пору расцвета таланта Лескова - в 70-е и 80-е годы XIX века. Но действие этих, как и ряда более поздних рассказов, развертывается в эпоху Николая I, жившую в памяти Лескова как эпоха бездушного самовластья, палочного управления, крепостного бесправия.

Почему же Лесков так беспощадно бичевал то, что уже отошло в довольно далекое прошлое? В 80-е годы - годы жестокой политической реакции и общественного разброда - реакционеры пытались идеализировать общественно-политический строй эпохи Николая I, в частности крепостное право. Его старались представить как порядок, при котором помещики заботились о своих крестьянах, оберегали их от разорения при неурожаях, падежах скота, пожарах и других бедах. Восстанавливать подлинный облик ушедшей и недостаточно освещенной в литературе эпохи было делом большой общественной значимости. Недаром Салтыков-Щедрин, произведения которого всегда были пронизаны духом современности, писал тогда свою "Пошехонскую старину" - страшную картину крепостного рабства.

В 90-е годы усиливается ненависть Лескова к существующему общественно-политическому порядку. В это время Лесков пишет уже не столько о прошедшей эпохе, сколько о современности.

Он бичует царскую бюрократию, высшие слои общества, полицию, духовенство. Его произведения становятся все более сатирическими и публицистическими. В глазах цензуры Лесков предстает особенно опасным писателем. Его произведения запрещаются, конфискуются. Создается невыносимое положение, которое разрешается ранней смертью затравленного писателя.

Литературная судьба Лескова вообще была страдальческой. Прижизненная критика отзывалась о нем редко, холодно, часто недружелюбно. Печататься ему приходилось преимущественно во второстепенных, нередко совсем убогих изданиях.

Основная причина недооценки Лескова лежала в (*20) своеобразной обособленности его таланта, не пришедшегося по вкусу времени, одинокого в современной ему литературе. Недаром Горький назвал Лескова "самобытнейшим писателем русским".

Посмертная критика в дореволюционные годы не внесла существенных изменений в оценку Лескова. Но появились писатели нового поколения, которым творчество Лескова было роднее и понятнее, чем его современникам. Это были, прежде всего, Чехов и Горький. По словам Горького, "А. П. Чехов говорил, что очень многим обязан" Лескову. Чехов учился у Лескова плотной концентрации жизненных явлений, "тихой" иронии, умению подсказать читателю оценки и выводы, не навязывая их. Для Чехова характерен тот же широкий охват жизни во всех ее проявлениях сверху донизу. Горький не раз говорил о значении Лескова для его творчества. Отчасти под влиянием Лескова, сообщает он, "решено было мною самому пойти посмотреть, как живет "народ""; "Лесков несомненно влиял на меня поразительным знанием и богатством языка".

В письмах молодым писателям Горький неизменно советовал читать Лескова и учиться у него писательскому мастерству.

Отношение к Лескову как к классику установилось лишь в советскую эпоху,- но не с начала ее, а постепенно, несмотря на оценку Горького, которая лишь медленно становилась общепринятой. Интерес к творчеству Лескова особенно усилился в послевоенные годы. Стали появляться исследования биографии и творчества писателя, ценные работы, популяризирующие его наследие. В 1956-1958 гг. вышло первое советское собрание сочинений Лескова в одиннадцати томах.

Ясно виден постоянный рост популярности Лескова в широком кругу советских читателей, уже превышающей популярность многих других значительных писателей прошлого века. Сбывается предсказание, как-то оброненное Львом Толстым: "Лесков - писатель будущего".

На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 - 12 - 13 - 14 - 15 - 16 - 17 - 18 - 19 - 20 - 21 - 22 - 23 -На следующую страницу
ТЕМЫ РАЗДЕЛА:
РУССКАЯ ПРОЗА
РУССКАЯ ПОЭЗИЯ
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
УЧЕБНЫЕ ПОСОБИЯ
Словари на GRAMMA.RU
ПРОВЕРИТЬ СЛОВО:
значение, написание, ударение
 
 
 
Рейтинг@Mail.ru
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2018 г.
При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Политика конфиденциальности