Русский язык. Говорим и пишем правильно: культура письменной речи
На основную страницу Вопрос администратору Карта сайта
Русский язык. Говорим и пишем правильно: культура письменной речи
Поиск
"КОЛОКОЛ" РУССКИЙ ЯЗЫК СТИЛЬ ДОКУМЕНТА ЛИТЕРАТУРА УЧИТЕЛЮ БИБЛИОТЕКА ЭКЗАМЕНЫ СПРАВКА КОМНАТА ОТДЫХА
Главная БИБЛИОТЕКА Литературоведение. Критика ЛЕБЕДЕВ Ю.В. Роман И.С. Тургенева "Отцы и дети"
 

Лебедев Ю.В.
Роман И.С. Тургенева "Отцы и дети"

Публикуется по книге:
Ю.В. Лебедев "Роман И.С. Тургенева "Отцы и дети"", М.: Просвещение, 1982.
Электронная версия подготовлена А.В. Волковой - www.slovesnik.ru

3.
ОТ НРАВСТВЕННЫХ - К СОЦИАЛЬНЫМ ИСТОКАМ НИГИЛИЗМА

Есть бесспорно продуманный тургеневский ход в том, что первое знакомство с нигилизмом происходит не через Базарова, а через его ученика - Аркадия Кирсанова. В нем наиболее незамутненно проявляются неизменные и вечные признаки юности со всеми достоинствами и недостатками этого возраста. В нигилизме его привлекает лишь то, что способствует живой игре молодых сил: чувство свободы и независимости, легкость отношения к традициям и авторитетам. Увлечение Аркадия новейшим учением наивно, поверхностно. Базаров ему симпатичен, по-видимому, не столько глубиною естественнонаучных воззрений, сколько некоторыми личными свойствами характера - внутренней силой, самоуверенностью и свободой; их Аркадию явно недостает. Если Базаров с раннего утра в Марьине принимается за научные занятия, то Аркадий сибаритствует: пьет чай под навесом, за столом, уставленным букетами сирени. Его больше прельщает охота, чем ученая возня Базарова с лягушками и микроскопом. Да и для самого учителя, по всей вероятности, легкомысленность ученика не секрет: "Тут у нас болотце есть, возле осиновой рощи. Я взогнал штук пять бакасов; ты можешь убить их, Аркадий".

Но именно потому, что нигилизм Аркадия не глубок, Тургеневу легче обнажить его естественные, родовые основы, то, что по неизменным законам природы повторяется во все эпохи и все времена. С первых мгновений (*43) встречи нас поражает одна особенность в поведении Аркадия - ему очень хочется показать отцу свою взрослость и независимость; но в душе у него столько радостных чувств, столько юношеской доверчивости, что герой постоянно срывается с напускного тона. "Несмотря на искреннюю, почти детскую радость, его наполнявшую", Аркадий старается "поскорее перевести разговор с настроения взволнованного на обыденное". Но его хватает ненадолго: другие, открытые, сердечные чувства прорывают поставленный юношеским "нигилизмом" барьер и разрешаются звонким поцелуем в отцовскую щеку. Аркадий играет во взрослость, боится "рассыропиться", на каждом шагу демонстрирует независимость; вовлекаясь в близкий разговор с отцом, постоянно одергивает себя. Завязавшись, разговор обрывается; стремясь к общению, Аркадий спохватывается и сбивает с толку своего отца.

Сначала поведение Аркадия воспринимается как обычная возрастная игра: юность вообще стыдлива к искренним излияниям, в душевной открытости она склонна видеть слабость - таков естественный ее эгоизм. Но есть черта в поведении, переступая через которую, Аркадий больно ранит сердце любящего отца. В минуту искреннего восхищения весной "Аркадий вдруг остановился, бросил косвенный взгляд назад и умолк.

- Конечно, - заметил Николай Петрович, - ты здесь родился, тебе все должно казаться здесь чем-то особенным...

- Ну; папаша, это все равно, где бы человек ни родился.

- Однако...

- Нет, это совершенно все равно.

Николай Петрович посмотрел сбоку на сына, и коляска проехала с полверсты, прежде чем разговор возобновился между ними" (с. 203).

Оказывается, эгоизм юности не столь безобиден, в нем есть сторона бесчеловечная, неблагодарная. Взгляд назад, стыд перед другом - "рассыропился"! - и с самым легким сердцем Аркадий отрекается от привязанности к родине, где он родился и рос, от семейного гнезда и от человека, давшего ему жизнь. Когда Аркадий, снисходительно похлопывая Николая Петровича по плечу, любуясь своим "взрослым" великодушием, "отпускает" отцу "грехи" и прощает увлечение Фенечкой, ему не приходит в голову, что он ведет себя бестактно в оскорбительно, что он (*44) идет наперекор природе, разрушая основы естественного неравенства между зеленым еще юнцом, сыном, и многое пережившим отцом.

В отношения отца и взрослеющего сына проникает холодок отчуждения, и только отеческая чуткость и терпимость Николая Петровича предотвращают решительный разрыв и спор. Разговор возобновляется с известием о смерти бывшей нянюшки Аркадия, Егоровны. Конечно, нельзя и здесь не удивиться легкости Аркадия, с которой принимает он утрату близкого, родного человека. Но основное испытание, подстерегающее Николая Петровича, в другом. Между отцом и сыном вдруг открывается пропасть.

"-Мы заживем с тобой на славу, Аркаша; ты мне помогать будешь по хозяйству, если только это тебе не наскучит. Нам надобно теперь тесно сойтись друг с другом, узнать друг друга хорошенько, не правда ли?

- Конечно, - промолвил Аркадий, - но что за чудный день сегодня!

- Для твоего приезда, душа моя! Да, весна в полном блеске. А впрочем я согласен с Пушкиным - помнишь, в Евгении Онегине:

          Как грустно мне твое явленье, 
          Весна,  весна,  пора любви! 
          Какое...

- Аркадий! - раздался из тарантаса голос Базарова, - пришли мне спичку, нечем трубку раскурить" (с. 206).

Оба героя, и отец, и сын, восхищаются весною. Казалось бы, тут-то им и сойтись! Но в первый момент наступающей близости обнаруживается драматическая несовместимость их чувств, коренное различие их психологической и нравственной природы. У Аркадия молодое, юношеское восхищение весною: в нем предчувствие еще не осуществленных, рвущихся в будущее надежд. Того ли хочет одинокая, истосковавшаяся по сердечному общению с сыном душа отца? Базаров грубо прервал стихи Пушкина, но Тургенев уверен, что у его читателей они на слуху:

          Или не радуясь возврату 
          Погибших осенью листов, 
          Мы помним горькую утрату, 
          Внимая новый шум лесов; 
          Или с природой оживленной
          (*45)
          Сближаем думою смущенной
          Мы увяданье наших лет,
          Которым возрожденья нет?
          Быть может, в мысли нам приходит
          Средь  поэтического  сна
          Иная,   старая   весна
          И в трепет сердце нам приводит
          Мечтой  о  дальней   стороне,
          О чудной ночи, о луне... 1

Ясно, что мысли отца все в прошлом, что его весна далеко не похожа на весну Аркадия. Очередное воскресение природы пробуждает в нем воспоминания о невозвратимой весне его юности, о матери Аркадия, которой не суждено пережить радость встречи с сыном, о скоротечности жизни, о кратковременности человеческого счастья на земле. Отцу хочется, чтобы сын разделил с ним эти мысли и чувства, но для того, чтобы это сердечно понять, нужно все самому пережить. Молодость лишена душевного опыта взрослых и не виновата в том, что она такова. Самое сокровенное и интимное остается лежать тяжелым, невысказанным грузом в отцовской душе, а высказанное - непонятым жизнерадостной юностью. Каков же итог встречи? Сын остался со своими юношескими порывами, отец - с неразделенными воспоминаниями и горьким чувством обманутых надежд.

В это время сложности взаимоотношений "отцов" и "детей" переживались лично самим Тургеневым. Между ним и повзрослевшей дочерью Полиной возникали конфликты, похожие на те, которые изображаются в романе: "При большом сходстве со мною, - писал Тургенев Ламберт, - она натура совершенно различная от меня: художественного начала в ней и следа нет; она очень положительна, одарена характером, спокойствием, здравым смыслом <...> романтическое, мечтательное все ей чуждо" (П., III, 322). "...Она не любит ни музыки, ни поэзии, ни природы <...>, а я только это и люблю <...> для меня она - между нами - тот же Инсаров. Я ее уважаю, а этого мало" (П., IV, 134).

В письмах Тургенева периода работы над "Отцами и детьми" часто встречаются размышления о молодости и старости, об их психологической несовместимости и взаимной глухоте. Преимуществом молодости автор романа (*46) считает относительно безоблачный взгляд на жизнь. Но юношеский оптимизм по-своему ограничен: в нем нет ощущения драматизма человеческого существования. Старости этот драматизм открыт, она мудрее, человечнее, но зато она теряет крылья молодости, устремленность в будущее и живет в большей степени прошлым. В письме к Маркович Тургенев говорит: "В сущности - всякому человеку более или менее плохо; в молодости этого не чувствуешь - оттого молодость и кажется таким прекрасным возрастом". Отдавая дань мудрости зрелого человека, Тургенев ловит себя на мысли, что и это чувство может быть эгоистичным. Самодовольство молодости естественнее и простительнее самодовольства в старости: отцы должны прощать юности ее наивный эгоизм. И Тургенев поправляет себя: "А впрочем - это я вздор говорю: молодость - действительно прекрасная вещь. Вы это должны по себе знать - Вы молоды. Самая Ваша тоска, Ваша задумчивость, Ваша скука - молоды. Мы, например, с Вами во многом сходимся: одна только беда: Вы - молоды - а я стар. Вы еще вносите новые суммы - а я уж подвожу итоги" (П., III, 309).

В 1963 году на страницах январского номера "Юности" состоялся в этой связи интересный диалог между американским писателем Митчелом Уилсоном и советским - Виктором Розовым. Уилсон увидел в "Отцах и детях" грустную, даже трагически безнадежную мысль о непроходимой пропасти, существующей всегда между сменяющими друг друга поколениями. Он утверждал, что "пропасть эта существует благодаря природе человеческого сознания. Если человек не может предвидеть того, что он еще не переживал, он не способен также сохранять в памяти пережитое"2. Возражая Уилсону, Виктор Розов писал, что возводить взаимонепонимание между "отцами" и "детьми" в превосходную степень можно только в часы глубокого уныния и горя"3. И хотя писатели сошлись на том, что смягчить эти вечные конфликты может терпимость и доброта, думается, что они упустили из виду важный, если не сказать решающий, момент - особую любовь, отцовскую и сыновнюю, несводимую к общечеловеческим чувствам терпимости и доброты.

(*47) Драматизм исторического развития заключается в том, что прогресс человечества совершается через смену исключающих друг друга поколений. Но природа смягчает этот драматизм могучей силою сыновней и родительской любви. Сыновние чувства предполагают благоговейное отношение к старшим поколениям, прошедшим трудный жизненный путь. Чувством сыновства сдерживается свойственный юношеству эгоизм. Но если случается порой, что заносчивая юность переступает черту, дозволенную ей природою, навстречу этой заносчивости встает любовь отцовская и материнская с ее беззаветностью и всепрощением. Вспомним, как ведет себя Николай Петрович, сталкиваясь с юношеской бестактностью Аркадия: "Николай Петрович глянул на него из-под пальцев руки, которую он продолжал тереть себе лоб, и что-то кольнуло его в сердце... Но он тут же обвинил себя" (с. 204). Отцовское чувство скорее себя обвинит в излишней щепетильности, чем упрекнет зарвавшегося сына. Родительская бескорыстная любовь стоит на страже природной гармонии отцовско-сыновних отношений. И в том, что Аркадию суждено найти путь к сердцу отца, немалая заслуга родительской любви и преданности, которыми щедро наделен Николай Петрович Кирсанов.

Во имя отцовской любви он готов поступиться многим. Николай Петрович хотел, чтобы его Аркадий любил музыку, поэзию, природу, а он встречает сына, зараженного напускным равнодушием к тому, что дорого отцу. Все это грустно и обидно; тем не менее Николай Петрович не дает воли чувству обиды и разочарования. Напротив, за ужином отец не философствует; желая как-то угодить Аркадию, он говорит о предстоящих правительственных мерах, о комитетах и депутатах, толкует о необходимости хозяйственных преобразований и терпеливо сносит "юношеское ломание" Аркадия. И только ночью, когда сладким сном уснет беспечная и безоглядная юность, отец даст волю своим невысказанным чувствам: "Возвращение сына взволновало Николая Петровича. Он лег в постель, но не загасил свечки и, подперевши рукою голову, думал долгие думы" (с, 210-211).

Аркадий тоже иногда находит в себе силы во имя сыновней любви удержать эгоистические порывы молодости. Ему хотелось, чтобы Николай Петрович бросил чтение Пушкина и принялся за брошюру Бюхнера "Stoff und Kraft". И тут любовь к отцу, сердечная привязанность (*48) удерживают Аркадия от грубости и резкости. Конфликт, возникнув, постепенно приглушается, к концу романа наступает мир.

Мы видим, что в нигилизме Аркадия довольно мною напускного, несерьезного, идущего от временных увлечений юности, а в глубине души он прост и бесхитростен - сердечный и "домашний" человек: "Базаров ушел, а Аркадием овладело радостное чувство. Сладко засыпать в родимом доме, на знакомой постели, под одеялом, над которым трудились любимые руки, быть может руки нянюшки, те ласковые, добрые и неутомимые руки. Аркадий вспомнил Егоровну, и вздохнул, и пожелал ей царствия небесного... О себе он не молился" (с. 210). Сыновнее отношение к близким людям, к семье и к миру в целом удерживает Аркадия в обычном русле молодости, хранит его от крупных жизненных невзгод.

Тургенев потому и начинает свой роман с описания столкновений между отцом и сыном Кирсановыми, что здесь торжествует некая извечная, естественная норма, намечается обычный, рядовой жизненный ход. Аркадий смешон в своих претензиях на роль "прогрессивного" человека, отрицателя и нигилиста. Даже либерал М. Н. Катков в своем отзыве на тургеневский роман в "Русском вестнике" замечал: "...Если не всякий юноша захочет узнать себя в Аркадии, то всякий, переживший годы юности, смотря на него, припомнит их с умилением и улыбкою. Как он мил в своем нигилизме! Таков же он был и тогда, когда сыпал термины из немецкой философии и погружался в мировую субстанцию. ...Вчера он был утопистом, нынче он материалист; сегодня он разрушает и уничтожает, а завтра будет строить фаланстерии, пересоздавать землю и самую солнечную систему. Легкость, с какою играет воображение юноши, легкость, с какою он судит о вещах, легкость, с какою юный ум переходит от одного к другому и соединяет несоединимое, все это дело самое естественное. Это физический признак молодости".

Отец и сын Кирсановы звезд с неба не хватают, такой отпущен им удел. Они в равной мере далеки как от консервативного лагеря дворянской аристократии, так и от прогрессивно мыслящих людей из числа разночинцев. Тургенева эти герои интересуют не только с общественно-политической, но и с общечеловеческой точки зрения. Бесхитростные души Николая Петровича и Аркадия сохраняют простоту и житейскую непритязательность в эпоху (*49) социальных бурь и катастроф. Отношения между отцом и сыном Кирсановыми показывают меру отклонения жизни от средней нормы, от проторенного веками русла в то время, когда она вышла из берегов.

Беспощадные схватки Базарова с Павлом Петровичем постоянно завершаются в романе мирными спорами Аркадия с Базаровым: непритязательная простота тщетно пытается урезонить дерзость хватающего через край друга. Аналогичную роль при Павле Петровиче играет его брат Николай. Своею житейской добротой и терпимостью он хочет смягчить заносчивость уездного аристократа. Усилия отца и сына Кирсановых предотвратить обостряющийся конфликт совершенно беспомощны. Но их присутствие бесспорно оттеняет и усиливает драматизм ситуации.

Конечно, история Аркадия и Николая Петровича имеет лишь косвенное отношение к основному конфликту романа. Но тем не менее определенную гуманистическую окраску она этому конфликту придает. Мы уже отмечали, что Тургенев мечтал о гармонии сословных интересов в эпоху вопиющей их дисгармоничности и непримиримого антагонизма. Именно поэтому писатель особенно чутко и болезненно воспринимал крайности в позициях борющихся сторон. К этой борьбе он подходил с чрезвычайно широких гуманистических позиций. "Тургенев интересен и притом бесконечно интересен... - справедливо писал известный советский литературовед-марксист П. Н. Сакулин, - как большой и мыслящий художник, стоявший на грани двух культур и - на страже культуры"4. И далее - "Тургенев делает особое ударение на смене поколений (отцы и дети), а не классов..."5. Социальной борьбе придается оттенок нравственный и общественно-психологический. Речь идет о культурной преемственности в ходе исторической смены одних поколений другими.

Проблема "отцов и детей" у Тургенева выходит за рамки частного, семейного конфликта и разрешается далее на социальном, политическом и философском уровне. Юношеская "болезнь левизны" в истории обернется пренебрежением молодых поколений к культурным традициям, доставшимся им в наследство. А "отцовская" нетерпи-(*50)мость к заносчивой юности в историческом плане превратится в озлобленный консерватизм представителей отживающей свой век старой культуры. "Сыновство" в понимании Тургенева на интимных чувствах не замыкается: оно предполагает сыновнее отношение к прошлому и настоящему своего отечества, к тем историческим, культурным и нравственным ценностям, которые достаются в наследство детям от их отцов.

"Отцовство" в широком смысле этого слова тоже предполагает отцовскую терпимость старших поколений к идущим на смену.

Во время работы над романом Тургенев, по-видимому, не случайно проявляет живой интерес к наследию античности, в частности, к трудам Цицерона "О старости", "О дружбе". В нравственной культуре античности еще не произошло отчуждения чувств гражданских от чувств естественного родства. В этом качестве античность сохраняла для Тургенева значение нравственной нормы и образца. Призванием старости она считала противодействие чрезмерной юношеской горячности. "...Величайшие государства рушились по вине людей молодых и охранялись и восстанавливались усилиями стариков"6, - писал Цицерон. Мир так устроен, что молодость и старость в нем взаимно уравновешивают друг друга: старость сдерживает порывы неопытной юности, молодость ограничивает чрезмерный консерватизм стариков. Такова идеальная гармония бытия в представлении Тургенева. В социальной борьбе эпохи 1860-х годов он видел признаки трагической ситуации, разрыва "связи времен". В романе этот разрыв намечен в самом начале, с появлением Базарова, который на первых порах находится на заднем плане и еще не вступает в решительный спор со "старичками" Кирсановыми.

В тургеневском искусстве большую художественную нагрузку имеют на первый взгляд незначительные и второстепенные штрихи повествования. Тургенев - художник краткой, но емкой детали его произведения филигранны: они требуют чтения вдумчивого и неторопливого. "Отец с сыном поместились в коляске; Петр взобрался на козлы; Базаров вскочил в тарантас, уткнулся головой в кожаную подушку - и оба экипажа (*51) покатили" (подчеркнуто мною. - Ю. Л.). Обратим внимание, как выделенные глаголы лаконично и точно определяют существо характера людей. Кирсановы "поместились" в коляске, такова их дворянская натура, изнеженная и расслабленная, избалованная жизненным комфортом. Петр, слуга "новейшего, усовершенствованного поколения", угловатый, неловкий, смешной, "взобрался" на козлы. Иное дело - Базаров, человек целеустремленный, с сильным и решительным характером: он "вскочил" и "уткнулся" головой в подушку - словно припечатался! За художественной деталью у Тургенева - бездна пространства. Он требует от нас совершенно другого отношения к тексту, чем, например, Лев Толстой, который всегда очень заботится о том, насколько верно понял его читатель, обстоятельно объясняет, повторяет, многократно варьирует свою мысль. Тургенев сдержан и как-то художественно стыдлив, он многое передоверяет читателю, полагаясь на его эстетическое чутье. Романы Тургенева настолько конспективны и лаконичны, что при беглом чтении могут показаться неглубокими. Но это чувство моментально рассеется, если читать Тургенева любовно и внимательно.

Поразителен резкий перепад впечатлений, возникающий в первый же момент нашего знакомства с Базаровым. Мы еще целиком под обаянием Николая Петровича, личности слабой и комически беззащитной перед своим слугой. Мы еще продолжаем сопереживать историю его жизни, полную тревог и неожиданностей, как вдруг перед нами появляется характер жесткий и колючий, подкупающий мужеством, силой и прямотой. Перед лицом мягкого, доверчивого Николая Петровича базаровская резкость привлекает и настораживает. Есть в ней какая-то надменность: даже руку "Евгений Васильев" не сразу подает готовому весь мир обнять от радости Николаю Петровичу. И голос его производит двойственное впечатление: он мужествен, но ленив. Базаров подчеркнуто немногословен и подчеркнуто равнодушен. Он обращается со "старичком" Кирсановым отчужденно и небрежно. Есть в поведении его какое-то высокомерие, напоминающее отдаленно манеру отношений начальника с подчиненными. Но не будем сразу строго судить Базарова. Приглядимся к его дальнейшим действиям.

Базаров в гнезде чуждых ему аристократов. Перед ним "человек среднего роста, одетый в темный английский сьют", "изящный и породистый", весь облик которого (*52) изобличает "стремление вверх, прочь от земли". Этот учтивый аристократ относится к Базарову с подчеркнутым пренебрежением: "Павел Петрович слегка наклонил свой гибкий стан и слегка улыбнулся, но руки не подал и даже положил ее обратно в карман" (с. 208). Оказывается, самоуверенный и умный Базаров ждал такого отношения к себе, его настороженность и надменностъ в общении с господами объяснима, читателю становится понятным источник его болезненно обостренного самолюбия. Уже на грани издевательства разыгрывается в гостиной сцена с базаровским балахоном - его "одежонкой": "Прокофьич, возьми же их шинель. (Прокофьич, как бы с недоумением, взял обеими руками базаровскую "одежонку" и, высоко подняв ее над головой, удалился на цыпочках)" (с. 208).

Можно подумать, конечно, что Базаров выше этого и что главное в нем - сила и власть. Но Тургенев легкими штрихами дает почувствовать неловкость, скрываемую Базаровым под неприступной гордостью и презрением. Он уходит в сторону при встрече с Николаем Петровичем Кирсановым. А когда возникает опасность остаться наедине с самоуверенным и щеголеватым аристократом, герой испытывает беззащитность и растерянность: "Постой, я с тобой пойду, - воскликнул Базаров, внезапно порываясь с дивана" (с. 209. Курсив мой. - Ю. Л.). За внешним спокойствием и надменностью нигилиста, как мы неоднократно увидим далее, Базаров скрывает нежное и уязвимое сердце.

Своеобразный "аристократизм" героя возник не сразу, не на пустом месте, у него тоже есть предыстория. Базаров не только внук дьячка, не только сын уездного лекаря. В известном смысле он "сын" и тех "отцов"-аристократов, которые чуть раньше не пустили бы его на порог своего дома. Вспомним реакцию Прокофьича на дуэль Базарова с Павлом Петровичем: "...Прокофьич не смутился и толковал, что и в его время господа дирывались, "только благородные господа между собою, а этаких прощелыг они бы за грубость на конюшне отодрать велели" (с. 358- 359).

Как замечал известный русский демократ Н. В. Шелгунов, "доведенная крепостным правом до последнего предела, зависимость проявилась при новых порядках реакцией независимости. Каждый захотел стоять на своих но-(*53)гах, не желая чувствовать над собою барина, в какой бы форме, в каком бы виде он ни проявлялся"7.

Надменные поступки Базарова, его начальнический, покровительственный тон в обращении с Аркадием оказываются тоже своеобразным продуктом крепостничества, плодом многовековой истории русского дворянства. И презрение Базарова к дворянской культуре - это результат "элитарности" культуры "отцов", оторванности ее от родных корней, от демократических основ жизни. В надменной гордости лекарского сына и дьячковского внука - "Мой дед землю пахал!" - есть праведная реакция на деспотизм "отцов"-дворян, законное чувство социального возмущения. Потому Базаров нам и симпатичен, потому мы и готовы оправдать безоговорочно все, что он использует в борьбе с аристократами. Здесь, однако, не стоит торопиться, будем осторожны, помня главную тургеневскую мысль, что "настоящие столкновения - те, в которых обе стороны до известной степени правы".

Сюжетные и психологические перипетии споров между Базаровым и Павлом Петровичем не раз освещались в советском тургеневедении8, а также в методических пособиях о романе "Отцы и дети"9. Исследователями выяснены тургеневские заимствования из статей Чернышевского, Добролюбова и Писарева10, которые создали идеологическую основу характера Базарова. Уже доказано, что герой не имеет конкретного жизненного прототипа - будь то уездный врач Д. или сосед Тургенева по имению врач В.И. Якушкин11, или революционер-шестидесятник (*54) П.Д. Баллод12. Ясно, что Тургенев создавал обобщенный образ разночинца, объединявший в себе черты многих современников. "Как общественно-психологический тип,- писал литературовед Д.Н. Овсянико-Куликовский, - Базаров гораздо шире и устойчивее такого временного, скоро сошедшего со сцены явления, каким был наш "нигилизм" 60-х годов. "Базаровщина" выступила на арене нашей умственной и общественной жизни раньше движения, связанного с именем Писарева, и своими важнейшими сторонами пережила это движение..."13.

Обнажая социальный антагонизм в спорах Базарова с Павлом Петровичем, Тургенев показывает, что отношения между поколениями здесь шире и сложнее открытого противоборства социальных групп. "При всех различиях, разделяющих такие смежные поколения, преемственная связь соединяет их. Нельзя отбросить все культурное наследие предшественников: преемственность поколений - объективный закон, в соответствии с которым складывается история человечества"14.

Обратим внимание на особый характер полемики Базарова с Павлом Петровичем, на тот нравственный и философский ее результат, который не всегда попадал в поле зрения современного тургеневедения. Принято считать, что в словесной схватке двух антагонистов бесспорная и полная победа остается за Базаровым. А между тем на долю победителя выпадает только относительное торжество. Оно заключается не столько в позитивном содержании высказанных Базаровым взглядов, сколько в силе его отрицания и социальном преимуществе демократа над отживающей свой век аристократией. Нельзя не заметить, что определенная правота есть и в позиции "отцов", отстаивающих свои взгляды в спорах с молодежью.

Разумеется, "старички" Кирсановы не правы, когда цепляются за свои сословные привилегии, за свое умозрительное, полуславянофильское представление о сущности народной жизни. Но "отцы", без сомнения, правы, когда защищают то, что должно оставаться незыблемым в человеческом обществе. Базаров не замечает, что кон-(*55)серватизм Павла Петровича не всегда и не во всем своекорыстен, что в его рассуждениях о долге, о принципах, рожденных определенным культурным и историческим опытом национальной жизни, есть доля истины.

Пройдет немного времени, и в разговоре с Аркадием Базаров упрекнет ученика в употреблении "противоположных общих мест". На недоуменный вопрос, что это такое, Базаров ответит: "А вот что: сказать, например, что просвещение полезно, это общее место; а сказать, что просвещение вредно, это противоположное общее место. Оно как будто щеголеватее, а в сущности одно и то же". - "Да правда-то где, на какой стороне?" - "Где? Я тебе отвечу, как эхо: где?" (с. 324. Курсив мой. - Ю. Л.).

Этот эпизод, сам по себе как будто бы не примечательный, имеет прямое отношение к начальным главам романа и проливает свет на характер споров Базарова с Павлом Петровичем.

Каждого из них можно обвинить в пристрастии к употреблению "противоположных общих мест". Кирсанов говорит о необходимости следовать авторитетам и верить в них, Базаров отрицает разумность того и другого. Павел Петрович утверждает, что без принципов в наше время могут жить одни безнравственные и пустые люди, Базаров отвечает: "Аристократизм, либерализм, прогресс, принципы, подумаешь, сколько иностранных... и бесполезных слов!" Павел Петрович упрекает Базарова в презрении к народу, нигилист парирует упрек: "Что ж, коли он заслуживает презрения!" Кирсанов говорит о Шиллере и Гете. Базаров восклицает: "Порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта!" Павел Петрович намекает на прочность семейных устоев народной жизни, Базаров бросает в ответ: "Вы, чай, слыхали о снохачах?" и т. д.

Действительно, в ответах на поставленные Павлом Петровичем вопросы Базаров выглядит щеголевато, парируя "противоположными общими местами" все утверждения своего оппонента. Он не сомневается в том, что его отрицание отвечает насущным потребностям народной жизни.

Явное социальное и психологическое преимущество Базарова перед Павлом Петровичем без труда подмечает даже бесхитростная Фенечка: "Я и не знаю, о чем у вас спор идет; а вижу, что вы его и так вертите, и так..." (*56) В базаровском высмеивании дворянских форм прогресса немало едкой жизненной правды. Смешно, когда дворянские претензии на прогрессивность ограничиваются приобретением английских рукомойников. Половинчатые и робкие преобразования, осуществленные Кирсановыми, не облегчают положения мужиков.

Насмешки Базарова над братьями Кирсановыми на этом не останавливаются и переходят в отрицание философии искусства, любви, отцовских и сыновних привязанностей. А рассуждения о невежестве и тупости народной жизни превращаются в глумление над мужиком. И когда Павел Петрович с горькой иронией восклицает: "Наследники!" - нам кажется, что психологически побитый и подавленный аристократ до некоторой степени прав.

Базаров справедливо считает, что не призрачные "принципы", а эстетические, и идеологические или философские истины должны стать достоянием новых людей. Но правомерно осуждая слепое служение принципам и авторитетам, Базаров переступает черту, отрицая сыновнее отношение к уходящей в прошлое культуре. Принимая за абсолют непосредственное ощущение своего демократического "я" ("мой мозг так устроен - и баста"), Базаров заблуждается, игнорируя все исторические формы и проявления добра, истины, красоты.

Павел Петрович прав, утверждая, что жизнь с ее готовыми, исторически сложившимися формами может быть умнее любого человека, могущественнее отдельной личности или группы лиц. Но это доверие к опыту прошлого не исключает проверки его жизнеспособности, его соответствия молодой, вечно обновляющейся жизни. Оно предполагает отечески бережное отношение к новым, зарождающимся веяниям времени. Павел Петрович из-за сословной спеси и гордыни лишен этих чувств. В его благоговении перед старыми традициями и авторитетами заявляет о себе "отцовский", дворянский эгоизм. Недаром же Тургенев писал, что его роман "направлен против дворянства как передового класса. Вглядитесь в лица Николая Петровича, Павла Петровича, Аркадия. Слабость и вялость или ограниченность. Эстетическое чувство заставило меня взять именно хороших представителей дворянства, чтобы тем вернее доказать мою тему: если сливки плохи, что же молоко?" (П., IV, 380).

Таким образом, Павел Петрович приходит к идее (*57) отрицания человеческой личности перед исторически ограниченными формами жизни, принятыми как внешний авторитет. Базаров отстаивает самоосуществление личности и выступает против исторических авторитетов. Оба эти утверждения крайние. В одном обнаруживает себя закоснелость и эгоизм отживающего дворянства, в другом - революционный максимализм и нетерпимость нарождающейся демократии. Спорщики впадают в "противоположные общие места", и истина ускользает от спорящих сторон. При этом Базаров неумолимо приходит к своеобразному "аристократизму" разночинного оттенка (крайности сходятся!). И когда герой с надменной гордостью произносит: "Мой дед землю пахал", то психологически он ставит себя в позицию, аналогичную позиции Павла Петровича.

В поединках Базарова с Павлом Петровичем истина не рождается: участниками спора движет не стремление к ней, а взаимная социальная нетерпимость. Поэтому оба героя, в сущности, не вполне справедливы по отношению друг к другу и, что особенно примечательно, к самим себе.

Уже первое знакомство с Базаровым убеждает: в его душе есть чувства, которые герой скрывает от окружающих: "Тонкие губы Базарова чуть тронулись: но он ничего не отвечал и только приподнял фуражку". Однако нет-нет да и сорвется герой Тургенева, заговорит с преувеличенной резкостью, с подозрительным ожесточением. Это случается, например, всякий раз, когда речь идет об искусстве. Почему? Не является ли базаровская нетерпимость результатом ощущения скрытой власти искусства над его душой? Не сознает ли интуитивно Базаров в искусстве, музыке и поэзии силу, самым нешуточным образом угрожающую его ограниченным взглядам на природу человека?

И другое. Первый завтрак в Марьине. Базаров "вернулся, сел за стол и начал поспешно пить чай". Каковы же причины поспешности? Неужели внутреннее замешательство и неловкость? Уж не робеет ли сам Базаров, так трунивший в разговоре с Аркадием над робостью Николая Петровича? Что стоит за "совершенно развязною" манерою его поведения, за "отрывистыми и неохотными" ответами? Аристократ Павел Петрович видит в этом лишь грубость и наглость разночинца. Разумеется, в манере поведения Базарова есть значительная доля (*58) социальной ненависти. Но за подчеркнутой грубостью манер не скрывается ли чувство внутренней незащищенности? Не напускные ли у Базарова эти "ленивая небрежность" и "короткие зевки"?

Очень и очень не прост с виду резкий и прямолинейный тургеневский герой. Тревожное и уязвимое сердце бьется в его груди. Крайняя резкость базаровских нападок на поэзию, на любовь, на философию заставляет нас усомниться в полной искренности его отрицаний. Есть в поведении Базарова некая двойственность, некий излом и надрыв.

Современные исследователи романа "Отцы и дети", обращая внимание на эти черты в характере Базарова, не случайно вспоминают Родиона Раскольникова15. Базаров действительно прообраз и предтеча многих героев Достоевского с их типичными противоречиями: злоба и ожесточение как форма проявления скрытой любви, как полемика с добром, подспудно живущим в душе отрицателя. В Базарове, как покажет вторая часть романа, потенциально присутствует все, что он отрицает: и способность любить, и народное чувство, и семейное начало, и даже умение ценить красоту и поэзию. Не случайно Достоевский приветствовал роман Тургенева и трагическую фигуру "беспокойного и тоскующего Базарова (признак великого сердца), несмотря на весь его нигилизм"16. По точному наблюдению современного советского исследователя Г. М. Фридлендера, Базаров отвергает не только религию, но и любовь, красоту, поэзию природы. "Даже сыновнее чувство он готов рассматривать как нечто недостойное и стыдится его. Поэтому внутренняя жизнь Базарова в изображении Тургенева - это постоянная, упорная и ожесточенная борьба с самим собой. Сильный, мужественный и страстный Базаров все время во имя своих убеждений стремится насильственно подавить в себе свою человеческую природу, непрерывно (говоря словами поэта) становится "на горло собственной песне". Но страстная и сильная натура Базарова стихийно восстает против самых его заветных верований (*59) и убеждений, и в этой борьбе победа остается за натурой героя, а не за его сознательными убеждениями"17.

Не вполне искренен в отношениях с самим собой а антагонист Базарова Павел Петрович Кирсанов. Тургенев показывает, что в действительности он далеко не тот самоуверенный англоман, какого разыгрывает из себя перед Базаровым. Подчеркнуто аристократические манеры Павла Петровича вызваны внутренней слабостью, тайным сознанием своей неполноценности, в чем Павел Петрович, конечно, боится признаться даже самому себе. Но мы-то знаем тайную боль этого человека, знаем о любви этого англомана не к загадочной аристократке, княгине Р., а к милой простушке Фенечке.

Еще в самом начале романа Тургенев дает нам понять, как одинок и несчастен этот человек в своем аристократическом кабинете с мебелью английской работы. Далеко за полночь сидит он в широком гамбсовом кресле равнодушный ко всему, что его окружает: даже номер Calignani лежит неразрезанным в его руках. Кирсанов погружен в тоскливые думы, которые не согревают сердца. А потом, в комнате Фенечки, мы увидим его среди простонародного, старорусского быта: баночки варенья на окнах, чиж в клетке, растрепанный том "Стрельцов" Масальского на комоде, темный образ Николая Чудотворца в углу. И здесь он тоже посторонний со своей странной любовью на склоне дней без всякой надежды на счастье и взаимность. Возвратившись из комнаты Фенечки в свой изящный кабинет в стиле "ренессанс", "он бросился на диван, заложил руки за голову и остался неподвижен, почти с отчаянием глядя в потолок".

Предпосланные решительному поединку аристократии с демократией, эти страницы призваны подчеркнуть психологические и социальные издержки в споре у обеих борющихся сторон. В сущности, Павел Петрович далеко не "заоблачный" человек и не слишком избалованный жизнью англоман. Элементарное человеческое счастье ему не менее нужно, чем другому. Беда в том, что оно не далось ему в руки, и аристократизм опустошает личность героя

Но сословная спесь Павла Петровича наносит вред и Базарову. Она провоцирует резкость базаровских суж-(*60)дений, пробуждает в разночинце болезненно самолюбивые чувства. Ненависть к либералам начинает вытеснять более глубокие и творческие силы базаровского духа. Конечно, они так или иначе проявляются и в отрицаниях. В преувеличенной их резкости, как мы заметили, таится скрытая любовь к народу и России, которую герой стыдливо прячет от посторонних глаз. Тургенев - решительный противник крепостнического режима в стране - не может не приветствовать Базарова, когда тот отрицает дворянскую идеализацию народной общины и выступает против слепого преклонения перед авторитетами отживающей свой век крепостнической эпохи. Разделяет Тургенев и хлесткие выпады Базарова по поводу пустопорожнего фразерства "мягоньких либеральных баричей": "А потом мы догадались, что болтать, все только болтать о наших язвах не стоит труда, что это ведет только к пошлости и доктринерству; мы увидали, что и умники наши, так называемые передовые люди и обличители, никуда не годятся, что мы занимаемся вздором, толкуем о каком-то искусстве, бессознательном творчестве, о парламентаризме, об адвокатуре и черт знает о чем, когда дело идет о насущном хлебе, когда грубейшее суеверие нас душит, когда все наши акционерные общества лопаются единственно оттого, что оказывается недостаток в честных людях, когда самая свобода, о которой хлопочет правительство, едва ли пойдет нам впрок, потому что мужик наш рад самого себя обокрасть, чтобы только напиться дурману в кабаке" (с. 245).

Но нельзя не обратить внимания, что эту справедливую и горячую тираду Базаров обрывает, не переходя к утверждению иных, созидательных начал. Тургенев еще раз недвусмысленно дает нам понять, что виновником нигилистической резкости суждений героя отчасти является Павел Петрович, перебивающий Базарова: "Так... так: вы во всем этом убедились и решились сами ни за что серьезно не приниматься". - "И решились ни за что не приниматься", - угрюмо повторил Базаров. Ему вдруг стало досадно на самого себя, зачем он так распространился перед этим барином" (с. 245).

"Плебей, дед которого землю пахал, знал себе цену и бисер метать перед Кирсановым считал ниже своего достоинства, - писал известный советский литературовед В. Г. Базанов.- Без учета этого обстоятельства нельзя понять внутренней логики базаровского отрицания, нельзя (*61) оценить Базарова, его сильную и поэтическую натуру". Но вспыхивающая между соперниками взаимная социальная неприязнь обостряет разрушительную сторону базаровского нигилизма. Впадая в дерзкое, отчаянное отрицание, герой увлекается чувствами, далеко не безопасными для него самого и для пользы его дела. Ненависть, со всею силою направленная на объект социальной борьбы, как бумеранг, возвращается назад и поражает самого Базарова.

Тургенева часто упрекали в том, что он изображал героя-демократа вне родственной ему социальной среды, вне круга истинных и преданных единомышленников. Вовсе не для того, чтобы унизить разночинца, привел его писатель в гнездо либеральных "отцов". Тургенев хотел показать Базарова в сфере основного его дела, основной его страсти и призвания: в решительной и бескомпромиссной борьбе с враждебными социальными силами. Вспомним: вся журнальная полемика русской революционной демократии, все знаменитые ее баталии были направлены на борьбу с "отцами" не консервативного, а либерального толка, с людьми, подобными братьям Кирсановым. Современники без особого труда угадывали за Павлом Петровичем журнальное направление "Русского вестника", англоманство М. Н. Каткова, а в мягкотелости общественных взглядов Николая Петровича видели намек на эклектизм "Отечественных записок". Базаров же, с их точки зрения, представлял боевой лагерь демократии "Современника".

Тургенев признавал блестящие победы Базарова, но не скрывал и разрушительные издержки, ценой которых победы были куплены. Он указал на реальную опасность, угрожавшую в ходе борьбы "детей" с "отцами" как тем, так и другим. "Отцов" она духовно опустошала, а "детей" подводила к трагической ситуации.

Надменность Базарова не принадлежала к числу лучших человеческих качеств и не вошла в разряд испытанных жизнью добродетелей. Аристократизм и начальственные замашки в демократическом исполнении оказались не менее опасными, чем в дворянском. Незаметно из средства самозащиты они превращались в форму самоутверждения, в стиль существования, начинали определять существо базаровского характера, влиять на судьбу.

Задумаемся: почему рядом с Базаровым остаются лебезящие ситниковы, а добрые, искренние люди, вроде (*62) Аркадия, его покидают? К одиночеству ведет героя все та же неумолимая и разрушительная сила его характера. Тургенев верил в судьбу, у него была особая чуткость к внутренней логике человеческих поступков: "У каждого человека есть своя судьба... Как облака сперва слагаются из паров земли, восстают из недр ее, потом отделяются, отчуждаются от нее и несут ей, наконец, благодать или гибель, так около каждого из нас из нас же самих образуется род стихии, которая потом разрушительно или спасительно действует на нас же. Эту-то стихию я называю судьбой... Другими словами и говоря просто: каждый делает свою судьбу, и каждого она делает" (С., VI, 168).

Почему Базарова покидает Аркадий? Отчасти потому, что он "мягонький либеральный барич". Но дело, думается, еще и в другом. Каких качеств требует от человека настоящая дружба? Цицерон, например, утверждал: "Друзей уступчивость родит... самое важное - в дружбе быть на равной ноге с нижестоящим. Ведь часто встречаются люди выдающиеся, каким в нашем, я бы сказал, "стаде" был Сципион. И вот, он никогда не ставил себя ни выше Фила, ни выше Рупилия, ни выше Муммия, ни выше друзей, более скромных по положению"18.

Базаров всем своим поведением, самой манерой обращения с Аркадием нарушает эти вечные, естественные нормы дружбы. Высокомерие Базарова отталкивает чистые доверчивые души, притягивая льстивые и заискивающие. Люди с рабскими привычками льстят его самолюбию. "Ты, брат, глуп еще, я вижу, - отчитывает Базаров недовольного приездом Ситникова Аркадия. - Ситниковы нам необходимы. Мне, пойми ты это, мне нужны подобные олухи. Не богам же, в самом деле, горшки обжигать!.." - "Эге, ге!.. - подумал про себя Аркадий, и тут только открылась ему на миг вся бездонная пропасть базаровского самолюбия. - Мы, стало быть, с тобой боги? то есть - ты бог, а олух уж не я ли?" - "Да, - повторил угрюмо Базаров, - ты еще глуп" (с. 304).

Тут гордость Базарова граничит уже с деспотизмом, с удовольствием быть "владельцем душ", господином над людьми. Ему для осуществления революционных замыслов нужны, оказывается, слуги, а не соратники. Так крепостнические инстинкты "отцов", которыми пропита-(*63)на нравственная атмосфера русской жизни, начинают разъедать душу демократа Базарова. Тургенев первый почувствовал реальную опасность, угрожавшую революционному движению изнутри. А. И. Герцен так охарактеризует слабые стороны нигилизма: "Вы лицемерны (имеются в виду "отцы" - дворянское сословие.- Ю. Л.) - мы будем циниками; вы были нравственны на словах - мы будем на словах злодеями; вы были учтивы с высшими и грубы с низшими - мы будем грубы со всеми; вы кланяетесь, не уважая, - мы будем толкаться, не извиняясь; у вас чувство достоинства было в одном приличии и внешней чести - мы за честь себе поставим попрание всех приличий...

Бить в рожу по первому возражению,... называть Ст. Милля ракальей, забывая всю службу его, - разве это не барская замашка, которая "старого Гаврилу за измятое жабо хлещет в ус и в рыло"? Разве в этой и подобных выходках вы не узнаете квартального, исправника, станового, таскающего за седую бороду бурмистра? Разве в нахальной дерзости манер и ответов вы не ясно видите дерзость николаевской офицерщины, и в людях, говорящих свысока и с пренебрежением о Шекспире и Пушкине, - внучат Скалозуба, получивших воспитание в доме дедушки, хотевшего "дать фельдфебеля в Вольтеры?"19.

К Базарову, вне сомнений, гневная тирада Герцена имеет пока косвенное отношение: мы убедились, что его нигилизм лишен поверхностности и пустоты. Но известная грань, один из очень опасных уклонов в характере, который может завести довольно далеко, уже подмечен Тургеневым. Герцен бичует в "Былом и думах" нигилистов не базаровского, а ситниковского толка. Но "ситниковщина" возникала не на пустом месте: она была порождением слабых сторон характера Евгения Базарова.

1 Пушкин А.С. Полн. собр. соч. в 10-ти т. М., 1964, т. 5, с. 141.

2 Уилсон М. Разгневанные лица в зеркале. - Юность, 1963, № 1, с. 70.

3 Розов В. Дистанция пробега. - Там же, с. 73.

4 Сакулин П.Н. На грани двух культур. И.С. Тургенев М., 1918, с 31.

5 Там же. с. 62.

6 Цицерон. О старости, о дружбе, об обязанностях. М., с. 12.

7 Шелгунов Н.В. Литературная критика. Л., 1974, с. 181.

8 См.: Петров С.М. И.С. Тургенев. Творческий путь. М., 1961; Бялый Г.А. Роман Тургенева "Отцы и дети". М.-Л., 1963; Пустовойт П.Г. Роман И.С. Тургенева "Отцы и дети". Литературный комментарий. М., 1964.

9 См.: Браже Т.Г. Целостное изучение эпического произведения. М., 1964; Курдюмова Т.Ф. Изучение прозаических произведений. - В сб.: Преподавание литературы в старших классах. М., 1964; Жданов М.М. Роман Тургенева "Отцы и дети" в школьном изучении. Л., 1972; Сергейчева А.Ф. Роман Тургенева "Отцы и дети" в школе. Из практики изучения. Тула, 1973.

10 См.: Кулешов В.И. Об одной ситуации в жизни Тургенева как ближайшем стимуле создания образа Базарова. - В сб.: Проблемы теории и истории литературы. М., 1971.

11 См.: Чернов Н. Об одном знакомстве И.С. Тургенева.- Вопр. литературы, 1961, № 8.

12 Свирский В. Откуда вы, герои книг? М., 1972.

13Овсянико-Куликовский Д.Н. Собр. сщч., СПб., 1911, т. 8, с. 51-52.

14 Шаталов СЕ. Роман Тургенева "Отцы и дети" ..., с. 129.

15 См., например: Бялый Г.А. О психологической манере Тургенева (Тургенев и Достоевский). - Русская литература, 1968, № 4.

16 Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. в 30-ти т. Л., 1973, т. 5, с. 59.

17 Фридлендер Г. К спорам об "Отцах и детях" - Русская литература, 1959. № 2, с. 137-138.

18 Цицерон. О старости, о дружбе, об обязанностях, с. 48.

19Герцен А.И. Собр. соч. в 30-ти т. М., 1957, т. XI. с. 351.

На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 -На следующую страницу
ТЕМЫ РАЗДЕЛА:
РУССКАЯ ПРОЗА
РУССКАЯ ПОЭЗИЯ
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
УЧЕБНЫЕ ПОСОБИЯ
Словари на GRAMMA.RU
ПРОВЕРИТЬ СЛОВО:
значение, написание, ударение
 
 
 
Рейтинг@Mail.ru
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2018 г.
При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Политика конфиденциальности