Культура письменной речи - gramma.ru

НАЙТИ

 
ГлавнаяБИБЛИОТЕКА Литературоведение. Критика

«ПЬЕСУ НАЗОВУ КОМЕДИЕЙ…»:

«ВИШНЕВЫЙ САД» А. П. ЧЕХОВА

О. В. Богданова,
Санкт-Петербургский государственный университет
доктор филологических наук, профессор

(продолжение)

 

Если в речах Лопахина и Пети их размышления о жизни звучат осознанно и вдумчиво, если видно, что герои озабочены этими вопросами и уже не раз задумывались над ними, то реплики Гаева, Вари и Ани не выглядят глубоко раздумчивыми. Серьезные по своей сути («все равно умрешь» или «мы насадим новый сад»), они уже лишены той аргументированности и обоснованности, которая наличествует на уровне Лопахина и Трофимова. Герои этого уровня не ищут логических объяснений и мотиваций, они либо просто говорят о том, что наблюдают и знают, ибо их представления о жизни основаны на опыте (Гаев, Варя), либо ретранслируют то, что показалось им красивым и убедительным (Аня).

Еще один уровень пирамиды составляют герои-шуты, клоуны и фокусники, которые не думают, но болтают, не размышляют, но высказываются. Их роль в пьесе комедийно-фарсовая, смешная и балагурная. Дуняша о Епиходове: «…иной раз как начнет говорить, ничего не поймешь. И хорошо, и чувствительно, только непонятно…» (с. 199). Те же характеристики могут быть применены и к Шарлотте, и к Пищику, даже к прохожему. Однако уже говорилось о том, что «двадцать два несчастия»72 (с. 199), которые выпадают на долю этих персонажей, не так смешны, как кажется, если заглянуть под их шутовскую оболочку.

Наконец, у самого основания пирамиды оказывается образ Фирса. Фирс не мыслитель и не шут, он не высказывает сокровенных мыслей, он просто живет уже 87 лет, в последние годы «ничего не слышит» и «бормочет» что-то непонятное. Отношение Фирса к жизни проще, чем у всех других персонажей пьесы. Оттого самая последняя сцена связана именно с ним, с его уходом и с тем, как естественно и просто принимает герой приближающуюся смерть. «Фирс (подходит к двери, трогает за ручку). Заперто. Уехали… (Садится на диван.) Про меня забыли… Ничего… я тут посижу… А Леонид Андреич небось шубы не надел, в пальто поехал… (Озабоченно вздыхает.) Я-то не поглядел… Молодо-зелено! (Бормочет что-то, чего, понять нельзя) Жизнь-то прошла, словно и не жил. (Ложится) Я полежу… Силушки-то у тебя нету, ничего не осталось, ничего… Эх ты… недотепа!.. (Лежит неподвижно)» (с. 253). Он принимает смерть как закономерное и неизбежное событие. В нем нет страха и обиды.

В приведенном монологе Фирса важна те только афористически точная мысль: «Жизнь-то прошла, словно и не жил», но и форма высказывания. Начав говорить в 1 лице, персонаж постепенно переходит в обращении к себе на форму 2 лица, а внутри монолога встраивает и 3 лицо («он» – о Гаеве), тем самым словно бы намечая персонально-личностный ряд: я, ты, он, мы, они, все – смыкая начала и концы единого потока жизни («молодо-зелено» > «жизнь прошла»), тем самым придавая своеобразную замкнутость и целостность всему произведению.

Итак, на вершине пирамиды, в кульминационной точке пьесы, оказывается Любовь [Андреевна], а структура пирамиды четко выстраивается из совокупности всех персонажей – главных и второстепенных, значительных и малозначительных, серьезных и смешных. Однако, по-чеховски, эта стройная геометрия (G) в любую минуту готова рассыпаться и переформироваться. Неслучайно серьезные Лопахин и Петя попадают в самые шарлотто-епиходовские ситуации: расстроенный словами Раневской Петя смешно падает с лестницы («Слышно, как в передней кто-то быстро идет по лестнице и вдруг с грохотом падает вниз. <...> тотчас же слышится смех. <...> Аня (смеясь). Петя с лестницы упал!»; с. 235) , а Лопахин попадает под удар палкой, нацеленный разгневанной Варей на Епиходова («Варя. <...> Так вот же тебе… (Замахивается.) В это время входит Лопахин. Лопахин. Покорнейше благодарю. Варя ( <...> насмешливо). Виновата!»; с. 237–238)74. Все, по Чехову, участники большого и грандиозного фарса, называемого жизнью. Суть его парадоксальна – по поводу разбитого блюдечка герои, например, замечают: «Это к добру» (с. 202).

Таким образом, все персонажи в комедии Чехова – одновременно серьезные и смешные, умные и глупые, добрые и злые, красивые и некрасивые, честные и лживые, душевные и черствые, щедрые и беззаботные75. Поступки и слова героев алогичны, но и мотивированы, смешны, но и драматичны, бестолковы, но не бессмысленны. Но о каждом из героев пьесы кто-то из персонажей обязательно скажет, что он (или она) хороший (Лопахин о Раневской: «Хороший она человек» (с. 198). Гаев о Раневской: «Она хорошая, добрая, славная…» (с. 209). Раневская о Лопахине: «Он хороший человек» (с. 209, 232). Любовь Андреевна о Варе: «Она хорошая девушка» (с. 221). Лопахин о Варе же: «Она хорошая девушка» (с. 221). Любовь Андреевна о Пете: «…хороший человек» (с. 233). Даже Шарлотта о Пищике: «Guter Mensch» (с. 231). И т. д.). Они все хорошие. Они все (как) родные. Все любят друг друга. Они взрослые, но все они дети.

Известны слова М. Горького о бывших хозяевах вишневого сада, что они «эгоистичны, как дети, и дряблы, как старики»76. Однако ни доли чеховского в этом «крылатом» высказывании нет77. Чехов думает, пишет и воспринимает персонажей «Вишневого сада» совершенно иными и иначе (причем не только «бывших», но всех).

Чеховские герои действительно дети, потому что в пределах вселенского времени они малы. И это соотношение – вечно и неизменно. Но они не эгоистичны, они наивны и добры, нелепы и достойны сочувствия, даже «худшие» из них78. Не все молоды в отведенное им в земной жизни малое человеческое время, но они не дряблы и не дряхлы. Уходит время, но человек остается человеком, по Чехову (как у Чехова), его душа всегда болит, его сердечность, доброта, любовь всегда подвергаются испытаниям.

Как уже было сказано, образ вишневого сада у Чехова символичен, а следовательно, многозначен. Сад в понимании драматурга – больше, чем сад. Даже больше, чем Россия.

 


72 Обращает на себя внимание, что Епиходов получил прозвище «Двадцать два несчастья», а не более ожидаемое «Тридцать три несчастья». Вероятно, Чехову был важен акцент именно на числе 22.

73 Заметим, что падение с лестницы составляло существенный сюжетный момент и в рассказе Чехова «Человек в футляре». «Дублирование» этого эпизода усиливает степень универсализации в толковании изображаемого события.

74 Напомним, что Лопахин рассказывал о своем детстве: «Мой папаша был мужик, идиот, ничего не понимал, меня не учил, а только бил спьяна, и все палкой…» (с. 221). Повторение, снова «дублирование», становится знаком постоянства: ни возраст, ни участники не меняют сути ситуации – раньше или позже герой все равно снова и снова получает палкой по голове.

75 Заметим, что в понятие «все» у Чехова могут входить не только русские, но и чужеземцы. Пьесу пронизывает намеренная разноголосица и многоязычие. По-французски говорит только что вернувшаяся из Парижа Любовь Андреевна («Merci. Я посижу…»; «Яша, allez! Я ее позову…»). По-французски говорит Аня, хотя признается: «По-французски говорю я ужасно…». По-немецки говорит воспитанная немкой Шарлотта, при этом использует итальянские цирковые слова-термины («salto mortаle»). Во время бала в третьем действии Пищик выкрикивает французские названия танцевальных фигур: «Promenade a une paire!», «Grand-rond balancez!» и «Les cavaliers a genoux et remerciez vos dames!» (с. 229). Даже лакей Яша, собираясь в Париж, прославляет: «Вив ла Франс!..» (с. 247; заметим, что его фраза написана кириллицей). Можно упомянуть и англичанина Бокля. Итог «вавилонову» смешению языков подводит Лопахин строкой из песенки: «И за деньги русака немцы офранцузят» (с. 221; хотя в последнем случае речь идет о прическе a la moujik, а не о речи).

76 Горький М. А. П. Чехов. С. 142.

77 Горький как человек и писатель не был близок Чехову. (Впрочем, так же как, например, и Бунину.) Они встречались, беседовали, обменивались сужениями, но близкими людьми не стали.

78 В статье «А. П. Чехов» Горький рассказывает, что Чехов мог быть безжалостен к человеку. Тогда «тоскливое и холодное презрение звучало в [его] словах». Но, по словам Горького, «презирая, он сожалел, и когда, бывало, при нем ругнешь кого-нибудь, Антон Павлович сейчас же вступится: – Ну, зачем вы? Он же старик, ему же семьдесят лет... Или: – Он же ведь еще молодой, это же по глупости... И, когда он говорил так, – я не видел на его лице брезгливости...»

 


На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 - 12 - 13 - 14 -На следующую страницу


В РАЗДЕЛЕ:



РЕКЛАМА





При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2021 г.
Политика конфиденциальности