Культура письменной речи - gramma.ru

НАЙТИ

 
ГлавнаяБИБЛИОТЕКА Литературоведение. Критика

«ПЬЕСУ НАЗОВУ КОМЕДИЕЙ…»:

«ВИШНЕВЫЙ САД» А. П. ЧЕХОВА

О. В. Богданова,
Санкт-Петербургский государственный университет
доктор филологических наук, профессор

(продолжение)

 

Так, излишней (случайной) представляется сцена с прохожим, ищущим дорогу на станцию и вдруг обратившимся к Раневской: «Мадемуазель, позвольте голодному россиянину копеек тридцать…» (с. 227). Даже Лопахин возмущен такой дерзостью: «Лопахин (сердито). Всякому безобразию есть свое приличие!» (с. 225). Тем более что и сама сумма в «тридцать копеек» выдает ассоциацию с «тридцатью серебряниками», обманными, иудовыми. Однако Любовь Андреевна и в этой ситуации не может отказать: «Любовь Андреевна (оторопев). Возьмите… вот вам… (Ищет в портмоне.) Серебра нет… Все равно, вот вам золотой…» (с. 225). При всей «глупости» поступка нерасчетливой Раневской («Что же со мной, глупой, делать!»; с. 225) «случайный» эпизод с прохожим со всей очевидностью реализует метафору «золотого сердца» Любови Андреевны64.

Наконец, самым важным и самым «несчастным» монологом Раневской становится монолог, произносимый ею в третьем действии, в тот самый момент, когда за сценой происходят торги.

В споре, возникшем между Любовью Андреевной и Петей, Трофимов произносит фразу, существенно важную для понимания композиции пьесы: «Продано ли сегодня имение или не продано – не все ли равно?» (с. 233). Действительно, ни в сюжетном, ни в композиционном отношении торги не важны для драматурга. Композиция пьесы не опирается на событийность. Вытесненная за сцену кульминация в комедии Чехова воплощается не на уровне ситуации с торгами, а в монологической речи Раневской, структурно вытесняющей и замещающей событийный план.

Столкнувшись с Петей в споре о «высшей правде», Раневская восклицает: «Какой правде?..» (с. 233). И далее произносит фразу, которая вновь (по-чеховски многократно) возвращает к древней земной мудрости: «Вы видите, где правда и где неправда, а я точно потеряла зрение, ничего не вижу…» (с. 233). Образ диогенова фонаря вновь мерцает в тексте комедии.

«Кульминационным» мотивом пьесы становится мотив страдания (вариант «несчастья»), которое дается человеку. «Любовь Андреевна. <...> Вы смело решаете все важные вопросы, но скажите, голубчик, не потому ли это, что вы молоды, что вы не успели перестрадать ни одного вашего вопроса? Вы смело смотрите вперед, и не потому ли, что <...> жизнь еще скрыта от ваших молодых глаз?..» (с. 233). «Глупая» и «легкомысленная» Раневская произносит то, что более другого терзает мысль и душу самого Чехова65. Неслучайно Раневская взывает: «…вдумайтесь, будьте великодушны…» (с. 234) – и в одной этой реплике героини трижды звучат слова с корнем «душ-а».

Согласно значению своего имени героиня-женщина незаметным для читателя образом вопросы смысла земной жизни заменяет (вытесняет, подменяет) мыслями о любви, переплетает мотивы любви и страдания. И вновь кажется, что Раневская говорит о вещах конкретных (о парижском любовнике), но за ними прочитывается «земная юдоль» любого человека. Она впервые говорит о содержании телеграмм, получаемых ею из Парижа, и рассказывает: «Любовь Андреевна. <...> Этот дикий человек опять заболел, опять с ним нехорошо… Он просит прощения, умоляет приехать, и по-настоящему мне следовало бы съездить в Париж, побыть возле него. <...> он болен, он одинок, несчастлив…» (с. 234). Внесценический персонаж наделяется той же мерой страдания, что и все герои пьесы66. По словам Пети, он обобрал Раневскую, он «негодяй <...> мелкий негодяй, ничтожество» (с. 234), но, по словам Раневский (и Чехова), он несчастлив. В этом контексте дальнейшая речь Раневской идет уже не о любви между мужчиной и женщиной, а о любви человеческой, всех и вся. На базаровско-трофимовское «Мы выше любви!» (с. 227, 233)67. Любовь Андреевна, наконец, возмущенно бросает: «Вам двадцать шесть лет или двадцать семь, а вы все еще гимназист второго класса! <...> Надо быть мужчиной, в ваши годы надо понимать тех, кто любит. И надо самому любить… (Сердито.) Да, да! И у вас нет чистоты, а вы просто чистюлька, смешной чудак, урод… <...> вы недотепа» (с. 235).

По значимости высказанных мыслей диалог-спор Раневской и Пети, конечно же, монологичен. Реплики Пети Трофимова нужны драматургу преимущественно для того, чтобы «заставить» героиню высказаться определенно. В нем Любовь Андреевна предстает не наивной и легкомысленной, как говорят о ней все, не просто умной, но мудрой, глубоко понимающей жизнь и по-своему мужественной. Понимая, что ее любовь – несчастие («на несчастье, я полюбила другого, сошлась…»; с. 220), Раневская продолжает любить этого «дикого человека». «Любовь Андреевна. <...> И что ж тут скрывать или молчать, я люблю его, это ясно. Люблю, люблю… Это камень на моей шее, я иду с ним на дно, но я люблю этот камень и жить без него не могу…» (с. 234). Расширительное толкование последней реплики Раневской видится в том, что весь спор героиня ведет с персонажем, имя которого означает «камень» (древнегреч.). Героиня как бы встраивает в единый ряд все «камни» (ср. ветхозаветное «время собирать камни»): и прощенного ею внесценического возлюбленного, и «смешного» Петю, и утонувшего сына, и все ее прошлое и настоящее (в самом начале пьесы – «Если бы снять с груди и с плеч моих тяжелый камень…»).

Семантически значимыми понятиями, связанными с образом Раневской, становятся любовь, доброта, сочувствие, сострадание, но рядом с ними – грех, несчастье, наказание, расплата68. «Гаев. Сестра <...> Она хорошая, добрая, славная, я ее очень люблю, но, как там ни придумывай смягчающие обстоятельства, все же, надо сознаться, она порочна…» (с. 212). Но перевеса в сторону святости или греха Чехов не ищет. В Раневской, как и в каждом, соединилось разное, но человеческое. Так, Любовь Андреевна упрекает Петю за то, что он ничего не делает, т.е. судит о серьезном и о большом, но тут же, даже без паузы69, заговаривает о другом: «…И надо же что-нибудь с [вашей] бородой сделать, чтобы она росла как-нибудь…» (с. 234). Для нее (как и для Чехова) нет бóлее или мéнее значимого – именно из маленьких мелочей складывается большая жизнь.

Однако занимая центральное место в осознании «высшей правды», в том виде как представляет ее Чехов, тем не менее Раневская не единственная, кто достигает этого понимания или приближается к нему. Находясь словно бы на вершине огромной пирамиды, формируемой системой чеховских персонажей, блуждающих «в полусне» (Аня) в поисках истины, Раневская опирается на промежуточные ступени, ведущие к вершине и сформированные другими образами70.

Ближайшую опору для Раневской (некую платформу) составляют споры и столкновения Лопахина и Пети Трофимова. «Правый» Лопахин, с его приземленностью и основательностью, вроде бы ни в чем не соглашается с «левым» радикально настроенным Трофимовым. Но, как показывает текст пьесы, оба они, разговаривая на разных языках, в конечном итоге приходят к тому, что подводит к вершинному – кульминационному – монологу Раневской о смысле и сущности человеческой жизни. Мужиковатый и необразованный Лопахин («я хам71, я кулак») задается «вечным» вопросом в самой его традиционной форме – «для чего я существую» (с. 246). Петя словно бы отвечает на поставленный вопрос: «надо же работать». И Лопахин, в свою очередь, как будто подхватывает Петину мысль, соглашается и продолжает: «Когда я работаю подолгу, без устали, тогда мысли полегче, и кажется, будто мне тоже известно, для чего я существую…» (с. 246). Приведенные цитаты не составляют единого диалога, развернувшегося в некой сцене, но это тот сквозной – сверхтекстовый – диалог, который ведут герои в поисках смысла жизни и осознания своего пребывания на земле.

 


64 Примечательно, что сцена с прохожим разыгрывается на фоне декламируемых им строк Н. А. Некрасова: «Выдь на Волгу: чей стон раздается / Над великою русской рекой?..» («Размышления у парадного подъезда»). С одной стороны, прохожий словно бы напоминает о социальных бедах мира, а с другой – (на фоне явной игры попрошайки) звучит авторская ирония по поводу разночинно-демократических (в том числе и некрасовских) «страдающих братьев».
Ср. у Некрасова: «Обширный сад помещичий, / Столетьями взлелеянный, / Под топором крестьянина / Весь лёг, – мужик любуется, / Как много вышло дров!..» (Некрасов Н. А. Кому на Руси жить хорошо // Некрасов Н. А. Полн. собр. соч. и писем: в 15 т. Л., 1982. Т. 5. С. 82).

65 Неслучайно именно Раневской драматург отдает свое самое интимное, самое свое слово-обращение, к которому он прибегал в общении с самыми близкими – «дуся» (вероятно, от «дорогая», «дорогуся»), в первом действии – «дитюся». Так, в письме от 2 ноября 1901 г. к О. Л. Книппер: «А что ты здорова и весела, дуся моя, я очень рад, на душе моей легче…»

66 Даже мотив пилюль (лекарства) звучит применительно к этому образу: «…кто удержит его от ошибок, кто даст ему вовремя лекарство?» (смысловая синонимичность этого ряда тоже обращает на себя внимание).

67 Ср. Аркадий о Базарове: «Он выше всего этого» (Тургенев И. С. Отцы и дети. С. 175).

68 Раневская многократно: «О, мои грехи…» (с. 220); «Уж очень много мы грешили» (с. 220); «Господи, господи, будь милостив, прости мне грехи мои! Не наказывай меня больше!» (с. 221). Заметим, гость (начальник станции) на балу у Раневской читает «Грешницу» А. Толстого (с. 235).

69 О чеховской паузе см.: Чудаков А. П. Поэтика Чехова. М.: Наука, 1971.

70 «Сколько я выстрадал!» (с. 238) – произносит Гаев, вернувшись после торгов.

71 Значение слова «хам» по словарю Ушакова: «человек, принадлежащий к низшим классам…» (См.: Толковый словарь русского языка: в 4 т. / под ред. Д. Н. Ушакова. Т. 4. М., 2000).

 


На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 - 12 - 13 - 14 -На следующую страницу


В РАЗДЕЛЕ:



РЕКЛАМА





При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2021 г.
Политика конфиденциальности