Культура письменной речи - gramma.ru

НАЙТИ

 
ГлавнаяБИБЛИОТЕКА Литературоведение. Критика

«ПЬЕСУ НАЗОВУ КОМЕДИЕЙ…»:

«ВИШНЕВЫЙ САД» А. П. ЧЕХОВА

О. В. Богданова,
Санкт-Петербургский государственный университет
доктор филологических наук, профессор

(продолжение)

 

Настойчивость, с которой Чехов повторяет «проходную» (по сути «пейзажную») реплику становится адресной отсылкой к раннему декадентскому опыту А. И. Куприна – к его рассказу «Лунной ночью» (1893), который создавался еще совсем юным прозаиком, только вступающим в литературу, в русле мистиков-декадентов57. Куприн, в те годы увлекавшийся творчеством «старших символистов», искал понимания человека не в общественных закономерностях (подход, который восторжествует в его прозе позднее), а в болезненных изломах, в не поддающейся логическому и рациональному истолкованию человеческой психике58. Указанием на связь между Чеховым и Куприным становится не только «упорная» луна, но и то, что фамилия главного героя рассказа «Лунной ночью», учителя, – Гамов, которая не только в фонетическом смысле оказывается близка фамилии Гаев, но и семантически: гаять – болтать без умолку, гам – шум59.

Отчасти понимая безнадежность (своих или чужих) грандиозных проектов и о собственной малой роли в их осуществлении, по-житейски умные и тонкие персонажи Чехова взывают к себе и друг к другу – помолчать. «Петя. Лучше помолчим!» (с. 239). «Аня. <...> милый дядя, тебе надо молчать, только молчать…» (с. 212). «Варя. Правда, дядечка, вам надо бы молчать. Молчите себе, и все» (с. 212). В финале пьесы Гаев готов произнести еще один пылкий монолог: «Гаев. Друзья мои, милые, дорогие друзья мои! Покидая этот дом навсегда, могу ли я умолчать, могу ли удержаться, чтобы не высказать на прощанье те чувства, которые наполняют теперь все мое существо…» (с. 247). И снова: «Аня (умоляюще). Дядя! Варя. Дядечка, не нужно!..» (с. 247). Неслучайно Раневская во время своего самого важного монолога (в третьем действии) скажет: «Здесь мне шумно…» (с. 236).

На финальном этапе пьесы просьба «помолчать» (Раневская: «Зачем так много говорить?»; с. 218) смыкается с призывом «не размахивать руками». В прощальном диалоге с Лопахиным Петя Трофимов произносит: «Знаешь, мы, пожалуй, не увидимся больше, так вот позволь мне дать тебе на прощанье один совет: не размахивай руками! Отвыкни от этой привычки – размахивать. И тоже вот строить дачи, рассчитывать, что из дачников со временем выйдут отдельные хозяева, рассчитывать так – это тоже значит размахивать…» (с. 244). Петя спорит с Лопахиным, но на самом деле будто смотрится в зеркало и обращается к себе с тем же призывом – «не махать», не «говорить красиво» (И. С. Тургенев)60.

На протяжении всей пьесы «смешные», «легкомысленные», «неделовые», «странные» (последние эпитеты принадлежат Лопахину) герои чеховского «фарса», кажется, вопреки комедийному жанру, переживают утраты, испытывают (со)страдание, обнаруживают человеческую тонкость, ранимость, житейскую мудрость. Каждый из них несет в душе долю земного человеческого страдания.

Первым о людских несчастиях заговаривает нелепый и смешной Епиходов (который, заметим, появляется на сцене раньше главных героев, привнося a priori мотив «двадцати двух несчастий»). «Епиходов. Каждый день случается со мной какое-нибудь несчастье» (с. 199). По словам героя, судьба относится к нему «без сожаления», «как буря к небольшому кораблю» (с. 217; знакомый образ лермонтовского парусника добавляет к образу героя-недотепы мотив одиночества – и ноту серьезности). Позже, во втором действии, Епиходов еще более остро поставит «вечный» человеческий вопрос: «никак не могу понять направления, чего мне, собственно, хочется, жить мне или застрелиться, собственно говоря…» (с. 216). Запутанная и неграмотная речь героя, заключающая в себе индивидуальную характеристику «глупого человека» (по словам Яши), не снимает трагизма затронутого им вопроса. Вначале неявное сравнение себя с насекомым («…сегодня утром я просыпаюсь, к примеру сказать, гляжу, а у меня на груди страшной величины паук…»; с. 217), а потом и прямое («…будто я какое насекомое…»; с. 237) заслуживает серьезных раздумий, а отношение героя к судьбе («И я не ропщу, привык и даже улыбаюсь»; с. 199) – несомненного сочувствия.

Вслед за Епиходовым мотив несчастий и одиночества пронизывает образ «фокусницы» и бывшей «циркачки» Шарлотты. «Шарлотта (в раздумье). У меня нет настоящего паспорта, я не знаю, сколько мне лет, и мне все кажется, что я молоденькая…» (с. 215–216)61.

Гувернантка Шарлотта знает о себе немного. «Шарлотта (в раздумье). <...> откуда я и кто я – не знаю… Кто мои родители <...> Ничего не знаю. Пауза. Никого у меня нет…» (с. 216). Фокусница и чревовещательница, героиня кажется комичной и в самом имени – Шарлотта Ивановна, и в своей службе – она гувернантка в семье, где дети давно выросли. Однако и ей Чехов позволяет произнести фразу, достойную древнегреческого философа. Как Диоген «искал человека», так Шарлотта жалуется на то, что ей «так хочется поговорить, а не с кем…» (с. 221).

Позже Шарлотта повторит (словно бы закрепит) высказанное ею суждение в чуть измененном виде: «…не с кем мне поговорить… Все одна, одна, никого у меня нет и… и кто я, зачем я, неизвестно…» (с. 216). В словах Шарлотты снова слышится созвучие с Раневской, которая едва ли не теми же словами будет плакать о судьбе утонувшего сына: «Любовь Андреевна (тихо плачет). Мальчик погиб, утонул… Для чего? Для чего, мой друг?..» (с. 211), словно бы пытаясь постичь божий промысел. Все герои «перетасованы» в комедии Чехова, как карты в колоде фокусницы Шарлотты (с. 230).

Значение имени «Шарлотта» – «свободная» (древнегерм.). И героиня действительно свободна – от семьи, от детей, от обязанностей. Однако она мучится этой свободой. Она словно бы отвечает Пете на его призыв, когда-то обращенный к Ане: «Будьте свободны, как ветер…» (с. 228) – и на его браваду перед Лопахиным: «Я свободный человек» (с. 245). Кажется, о таких «свободных» и «умных», «сильных и гордых»62, как Петя, Шарлотта произнесет оксюморонно смешную и одновременно серьезную фразу: «Эти умники все такие глупые…» (с. 216).

Слово «несчастье» (в том или ином варианте) произносят в пьесе все персонажи. Применительно к Варе, например, «несчастье» звучит как синонимичное «горе». Лопахин произносит известное: «О, скорее бы все это прошло, скорее бы изменилась как-нибудь наша нескладная, несчастная жизнь…» (с. 241). Даже «простой» Фирс оказывается в этой цепи – как помним, «несчастьем» (с. 225) он назовет отмену крепостного права («волю»). Однако наиболее сильно и щемящее этот мотив разработан Чеховым в связи с образом Раневской.

Кажется, что Любовь Андреевна произносит слово «несчастье» непосредственно по поводу торгов: «Несчастье представляется мне до такой степени невероятным, что даже как-то не знаю, что думать, теряюсь…» (с. 233). Однако форма высказывания таковá (драматург, как известно из воспоминаний современников, много и тщательно работал над репликами героев)63, что выражаемое опасение обретает черты обобщенно-бытийного суждения, глубинного по своему значению. Тревога за сад становится только поводом для того, чтобы героиня во всей полноте обнаружила трепетную, больную, израненную (Раневская) душу. Неслучайно в той же – все еще длящейся – реплике героиня молит о спасении – но не сада, а себя: «Спасите меня, Петя…» (с. 232). Большое переплетается с малым, за частным слышится общее.

С первого появления на сцене Раневская обнаруживает не просто лирическую грусть по прошедшему, но изболевшую душу. Развернутую, кажется, восторженную реплику по поводу детства и сада («О мое детство, чистота моя! <...> О сад мой!»; с. 209) героиня неожиданным образом заканчивает совершенно на иной ноте: «Если бы снять с груди и с плеч моих тяжелый камень, если бы я могла забыть мое прошлое!» (с. 209). Любовь Андреевна не договаривает, но все последующие монологи (и поступки) героини постепенно и последовательно приоткрывают боль ее сердца и доброту души. Даже постоянные упреки в адрес Раневской относительно ее способности бездумно сорить деньгами в этом контексте приобретают дуалистический оттенок.

 


58 Куприн: «Я написал в заголовке, что это рассказ, хотя и хотел, но не осмелился написать: Психологический этюд».

59 Еще одной точкой соприкосновения с Куприным становится французское «Allez», которое использует в речи Раневская («Яша, allez!», с. 250). Именно так назывался рассказ Куприна – «Allez!», написанный в 1897 г., – о сироте-циркачке Норе. Образ последней бросает отсветы на судьбу чеховской Шарлотты.

60 Как и всегда у Чехова, мотив «махания» присущ всем персонажам, которые в том или ином случае обязательно говорят «всплескивая руками» (Аня, Любовь Андреевна, Лопахин, Гаев, Варя) или шутовски играют, «показывая фокусы» (Епиходов, Пищик, Шарлотта, Яша). Любовь Андреевна: «Неужели это я сижу? (Смеется) Мне хочется прыгать, размахивать руками…» (с. 204). Шарлотта – «…машет руками и прыгает» (с. 237). Даже мотив(ы) пения и танцев (бал, сквозные ремарки «тихо напевая», «танцуя») в этом контексте оказываются противоположенными мотиву молчания и тишины. В тот же ряд встраивается и пугающий «звук лопнувшей струны». И даже мотив глухоты, сопровождающий старого Фирса («Позавчера») или уходящего от ответа Гаева (с его многократным «Кого?»), встраивается в единую и цельную систему, при этом сохраняя свои смысловые нюансы.
61 Заметим, что с этими словами в комедию входит еще один (вслед за Петей) персонаж «без возраста».

62 Петя сам скажет о себе: «я силен и горд» (с. 245), т. е. прямо отнесет себя к «гордому [штольцевскому] человеку».

63 Время работы над пьесой – более двух лет. Чехов писал друзьям: «Пишу по четыре строчки в день, и те с нестерпимыми мучениями».

 


На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 - 12 - 13 - 14 -На следующую страницу


В РАЗДЕЛЕ:



РЕКЛАМА





При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2021 г.
Политика конфиденциальности