Культура письменной речи - gramma.ru

НАЙТИ

 
ГлавнаяБИБЛИОТЕКА Литературоведение. Критика

«ПЬЕСУ НАЗОВУ КОМЕДИЕЙ…»:

«ВИШНЕВЫЙ САД» А. П. ЧЕХОВА

О. В. Богданова,
Санкт-Петербургский государственный университет
доктор филологических наук, профессор

(продолжение)

 

Даже, кажется, случайная и комичная деталь – пилюли Раневской, которые проглотил Пищик – оказывается существенной и только в меру смешной. За нелепым поступком Симеонова-Пищика, на первый взгляд, не стоит ничего, кроме свойственной персонажу клоунады. Однако сразу вслед за его «представлением» в этой же сцене заходит речь вначале о старом Фирсе и его «болезни» («Уже три года так бормочет <...> Преклонный возраст»; с. 208), а вскоре и о «болезнях» человечества. Прожектер Гаев, рассуждая о будущности имения и о планах его спасения, высказывает, между тем, серьезную и глубокую мысль: «Если против какой-нибудь болезни предлагается очень много средств, то это значит, что болезнь неизлечима. Я думаю, напрягаю мозги, у меня много средств, очень много и, значит, в сущности, ни одного…» (с. 212). Герой высказывает мечтание получить наследство, надеется удачно выдать Аню замуж, заговаривает о ярославской тетушке-графине, но сам понимает безнадежность рисуемых проектов42. Причем на их фоне и сам Гаев воспринимается больным, бредящим. Выслушивая еще один его план: «Гаев. Завтра мне нужно в город. Обещали познакомить с одним генералом, который может дать под вексель», – Любовь Андреевна ставит «диагноз» брату: «Это он бредит. Никаких генералов нет…» (с. 222–223).

В этом «болезненном» контексте уже совершенно не-шутовски воспринимаются слова Пищика («Не надо принимать медикаменты, милейшая… от них ни вреда, ни пользы… Дайте-ка сюда…»; с. 208) и его чудаковатый поступок. Можно предположить, что Чехов реализует знакомую метафору – «проглотить пилюлю» – в любом из ее вариантов: «подсластить пилюлю» – сдобрить дурную весть утешительными словами или «проглотить горькую пилюлю» – принять все жизненные обстоятельства в том виде, как они есть. Контрастность «сладкая – горькая» не только не нивелирует смыслового значения народной максимы, но в еще большей степени привносит в нее житейскую философичность43.

Деталь в тексте Чехова, неизменно выстраиваемая в развернутый мотив, семантически нагружена и всегда неоднозначна: она и смешна и серьезна, и конкретна и всеобща. Знаменитое чеховское ружье обязательно выстреливает. Если в первой сцене будут упомянуты собаки («Дуняша. А собаки всю ночь не спали, чуют, что хозяева едут»; с. 198), то вскоре о собаке же зайдет речь у Шарлотты («Моя собака и орехи кушает»; с. 200). Если Любовь Андреевна увидит в дали садовой аллеи силуэт матери в белом платье («Посмотрите, покойная мама идет по саду… в белом платье! (Смеется от радости.) Это она»; с. 210), то в белом платье должна будет появиться одна из героинь («Шарлотта Ивановна в белом платье, очень худая, стянутая, с лорнеткой на поясе проходит через сцену»; с. 208). Если кто-то из героев произносит слово «огурчик» («Яша. Гм… Огурчик! (Оглядывается и обнимает ее…)» (с. 202), тем самым выражая восхищение молодостью и свежестью Дуняши), то уже вскоре другой персонаж, Фирс, расскажет историю о Пищике, который был у них на Святой неделе и «полведра огурцов скушали» (с. 212). В третий раз ремарка об огурце завершает раздумья Шарлотты о судьбе: «Достает из кармана огурец и ест» (с. 221). Мотив огурца не так символичен, как ключи, не столь важен, как телеграмма, но его нелепость и вместе с тем обытовленность привносят в пьесу не только комедийный оттенок, но и признак спонтанности и случайности, т. е., по Чехову, жизненности.

Характер построения речи героев пьесы столь же «алогичен» и «случаен». Подчеркивая инфантильное начало «неразумной» Раневской или юной Ани, Чехов заставляет их резко, по-детски, перейти от одной мысли к другой. «Любовь Андреевна. <...> Видит бог, я люблю родину, люблю нежно, я не могла смотреть из вагона, все плакала. (Сквозь слезы.) Однако же надо пить кофе» (с. 201). Так же резко, по-девичьи, меняется настроение у Ани. Только что она печально рассказывала о расточительстве матери («Сядем на вокзале обедать, и она требует самое дорогое и на чай лакеям дает по рублю»; с. 201) и вдруг тут же «говорит весело, по-детски»: «А в Париже я на воздушном шаре летала!» (с. 202).

Однако не верно предположить, что построение мини-монолога у Чехова таким образом связано со стремлением автора выявить легкомысленность «неразумных» персонажей. «Разумные» персонажи говорят и поступают у Чехова точно так же. Варя с грустью рассказывает Ане о сложных отношениях с Лопахиным («Варя. Я так думаю, ничего у нас не выйдет. У него дела много, ему не до меня… и внимания не обращает…»; с. 202) и вдруг тут же, но «другим тоном» восторженно восклицает: «У тебя брошка вроде как пчелка» (с. 202). А несколько позже (во втором действии) точно так же проявит себя и Лопахин. В то время как Раневская грустно рассуждает о своих грехах, об умершем муже и бесстыдном любовнике, о попытке самоубийства («пробовала отравиться…»; с. 220), Лопахин что-то тихо напевает и вдруг неожиданно «смеется»: «Какую я вчера пьесу смотрел в театре, очень смешно…»44(с. 220).

При этом сходная манера говорить отличала и самого Чехова. М. Горький вспоминает о встрече с Чеховым в Кучук-Кое в 1899 г., передает важные чеховские мысли о положении учителя в России и комментирует: «Тень глубокой грусти покрыла его [Чехова] славные глаза, тонкие лучи морщин окружили их, углубляя его взгляд. Он посмотрел вокруг и пошутил над собой: "Видите – целую передовую статью из либеральной газеты я вам закатил. Пойдемте – чаю дам за то, что вы такой терпеливый..."» И далее Горький пишет: «Это часто бывало у него: говорит так тепло, серьезно, искренно и вдруг усмехнется над собой и над речью своей. И в этой мягкой, грустной усмешке чувствовался тонкий скептицизм человека, знающего цену слов, цену мечтаний...»45. Чеховское «Пойдемте – чаю дам…» (как вариант – кофе, леденец, брошь и др.) присуще и персонажам «Вишневого сада».

Надо заметить, что и бильярдные термины Гаева, которыми он обильно пересыпает речь, тоже нельзя рассматривать только как дурашество и отсутствие глубины в его характере. Он действительно вставляет их в речь, кажется, чаще всего «случайно», не к месту, но в целом ряде случаев его «Желтого в угол! Дуплет в середину!» служит передаче психологического состояния героя, чаще – его смущения, и обнаруживает попытку скрыть некий конфуз. Так, при трогательной встрече брата и сестры Любовь Андреевна произносит: «Ты все такой же, Леня…», на что Гаев, «немного сконфуженный», как помечает Чехов, парирует: «От шара направо в угол! Режу в среднюю!» (с. 203). В другом случае на тревожную мысль Раневской: «Я все жду чего-то, как будто над нами должен обвалиться дом» – Гаев вроде бы невпопад произносит: «Дуплет в угол… Круазе в середину…», а Чехов снова добавляет – «в глубоком раздумье» (с. 219). В финале: «Гаев (сильно смущен, боится заплакать). Поезд… станция… Круазе в середину, белого дуплетом в угол…» (с. 241). Даже о будущей службе Гаев говорит в контексте бильярдной игры (игры-жизни): «Я банковский служака, теперь я финансист… желтого в середину» – ясно признаваясь себе в правоте слов Лопахина («Только ведь не усидит, ленив очень…»; с. 247).

Едва ли не любое суждение в тексте пьесы обнаруживает свою двойственную – диалектичную – природу. Звучащие в устах одного персонажа серьезно и убедительно, те же сентенции в речи другого получают комический оттенок. А нередко и вовсе опровергаются.

Так, Петя Трофимов, кажется, весьма убедительно и не без оснований обличает былое крепостничество и господское барство. «Петя. <...> Подумайте, Аня: ваш дед, прадед и все ваши предки были крепостники, владевшие живыми душами, и неужели с каждой вишни в саду, с каждого листка, с каждого ствола не глядят на вас человеческие существа, неужели вы не слышите голосов… Владеть живыми душами – ведь это переродило всех вас, живших раньше и теперь живущих, так что ваша мать, вы, дядя, уже не замечаете, что вы живете в долг, на чужой счет, на счет тех людей, которых вы не пускаете дальше передней…» (с. 227). Но, во-первых, после отмены крепостного права прошло более сорока лет, сам Петя (заметим, в этом же монологе он упоминает, что ему «нет еще тридцати») его не знал и не видел. А во-вторых, служа в имении в прошлом и постоянно бывая теперь, Петя, конечно, должен видеть отношение семьи Гаевых-Раневских к челяди, понимать беспочвенность такого рода инвектив. Мóжно усомниться в истинности понимания сути крепостного права Фирсом, объясняя это болезненной старостью, бездумной преданностью прошлому и раболепием слуги перед хозяевами. Однако искренняя любовь и отеческая забота Фирса о семье «крепостников» звучат с первых его реплик. Первая же из них «озабоченно» (от «забота») – о кофе для только что приехавшей хозяйки, вторая – в хлопотах «около кофейника», а уже третья – «(Радостно.) Барыня моя приехала! Дождался! Теперь хоть и помереть… (Плачет от радости.)» (с. 203). В свою очередь по-дочернему относится к Фирсу Раневская. «Спасибо, родной…» – первая же реплика Любови Андреевны, обращенная к слуге. Нежно повторив: «Спасибо, мой старичок» – Раневская «целует Фирса» (с. 204).

 


42 Между тем сходные надежды питают и другие – несмешные – персонажи. Напомним, что, как и Гаев, Варя высказывает свою мечту – выдать Аню замуж за богатого.

43 Заметим, что мотив «пилюли» присутствует и в романе Тургенева: «Пилюля горька – а проглотить ее нужно» (Тургенев И. С. Отцы и дети. С. 219).(с. 215).

44 Нелепо-комичен и обмен репликами между Симеоновым-Пищиком и Раневской: «Пищик (Любови Андреевне). Что в Париже? Как? Ели лягушек? Любовь Андреевна. Крокодилов ела» (с. 206).

45 Горький М. А. П. Чехов. С. 143.

 


На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 - 12 - 13 - 14 -На следующую страницу


В РАЗДЕЛЕ:



РЕКЛАМА





При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2019 г.
Политика конфиденциальности