Культура письменной речи - gramma.ru

НАЙТИ

 
ГлавнаяБИБЛИОТЕКА Литературоведение. Критика

«ПЬЕСУ НАЗОВУ КОМЕДИЕЙ…»:

«ВИШНЕВЫЙ САД» А. П. ЧЕХОВА

О. В. Богданова,
Санкт-Петербургский государственный университет
доктор филологических наук, профессор

(продолжение)

 

Однако и после «презентации» хозяйки через Дуняшу, героиня все еще не появляется. Следующим Раневскую представляет Лопахин и тоже до ее появления, но теперь словесно, воспоминанием о ней прошлой: «Хороший она человек. Легкий, простой человек…» – и рассказывает историю о его мальчишеском разбитом носе и великодушии молоденькой и внимательной Любови Андреевны. Образ избалованной сентиментальной барыньки, по Дуняше, дополняется и корректируется трогательными воспоминаниями, по Лопахину. Еще не выйдя на сцену, героиня уже появилась, была соткана почти из воздуха.

Итак, Любовь Андреевна «представлена» и, кажется, уже должна (могла) бы появиться на сцене. Но Чехов не делает и этого. Обширная ремарка сообщает о том, что к дому подъехали два экипажа, что «Лопахин и Дуняша быстро уходят» и что «Сцена пуста». И по пустой сцене, через комнату, в которой драматургическими средствами была выписана (отсутствующая) «экспозиция», не останавливаясь, проходят «Любовь Андреевна, Аня и Шарлотта Ивановна с собачкой на цепочке <...> Варя в пальто и платке, Гаев, Симеонов-Пищик, Лопахин, Дуняша с узлом и зонтиком, прислуга с вещами» – «все идут через комнату» (с. 200).

Примерно в таком же ключе выписан и финал, условно – развязка. Как будто бы известно, кто и куда направляется, названы имена (Рагулины), города (Москва, Харьков, Париж), места службы (банк, имение Яшнево). Но дальнейшие судьбы героев столь же неясны и туманны, как и в начале пьесы. Они растворены в мелочах и недосказанностях. Всё «точно во сне» (Лопахин), «всё как сон» (Варя). Финальные авторские ремарки указывают на то, что персонажи уже ушли со сцены (снова «Сцена пуста»), но действие все еще продолжается – слышны удаляющиеся шаги («Уходят», «Слышатся шаги»), замирающие голоса и шум («Слышно, как на ключ запирают все двери, как потом отъезжают экипажи»). Действующими лицами в финальной сцене становятся не сами персонажи, но их голоса: «Голос Ани весело, призывающе: "Мама!.." Голос Трофимова весело, возбужденно: "Ау!.." <...> Голос Ани: "Мама!.." Голос Трофимова: "Ау!.."» Наконец слышится финальный звук – «раздается глухой стук по дереву» (с. 252).

Прочитывается и особая (привычно-характерная для прозы, но традиционно нехарактерная для драмы как рода) кольцевая композиция комедии. Раневская приехала из Парижа и уезжает в Париж29, Лопахин в начале пьесы ездил в Харьков и в ее финале направляется туда же, в первом действии мать лакея Яши ожидает встречи с сыном, в конце – прощания с ним. Композиционное кольцо со всей очевидностью обнаруживает семантику надвременного («большого») хронотопа – повторяемость, процессуальность, вечность. Писатель изображает время дискретно и имманентно в «малом» хронотопе, но выписывает длительность процесса, непрерывность времени, его безначальность и бесконечность в «большом» хронотопе.

Можно ли сказать, что герои Чехова остаются «в стороне от жизни», можно ли предположить, что они не поспевают за временем, отстают от него? Вероятно, можно, если говорить о времени конкретно-историческом (малом хронотопическом), иными словами – предположить отставание от прогресса поколения «прошлых», Раневской и Гаева. Но вряд ли то же самое можно сказать о «настоящем» Лопахине или «будущем» Трофимове. Однако Чехов актуализирует в пьесе иной смысл: в главном его интересует время не «малое», а время «большое», не сиюминутное, а вечное, не синхрония, а диахрония. При этом для Чехова-мыслителя одно не противоречит другому, но взаимодействует как часть и целое.

С одной стороны, текст Чехова подчеркнуто конкретен. Так, во вводной ремарке, «афишке», открывающей пьесу, драматург точно указывает возраст героев и их социальную принадлежность. «Раневская Любовь Андреевна, помещица. Аня, ее дочь, 17 лет. Варя, ее приемная дочь, 24 лет. Гаев Леонид Андреевич, брат Раневской. Лопахин Ермолай Алексеевич, купец. Трофимов Петр Сергеевич, студент. Симеонов-Пищик Борис Борисович, помещик. Шарлотта Ивановна, гувернантка. Епиходов Семен Пантелеевич, конторщик. Дуняша, горничная. Фирс, лакей, старик 87 лет. Яша, молодой лакей» (с. 196). Почти «анкетными» данными писатель выделяет персонаж, индивидуализирует его, каждому отводит собственное место.

Но, с другой стороны, по ходу пьесы наряду с конкретизацией и индивидуализацией Чехов сознательно стирает видимые (возрастные, социальные и др.) различия. Так, перед началом первого действия говорится, что «действие происходит в имении Л. А. Раневской» (с. 196). Однако перед вторым действием иначе: «Поле. Старая, покривившаяся, давно заброшенная часовенка <...> Видна дорога в усадьбу Гаева» (с. 216).

Неслучайно и то, что уже после «афишки» дополняя и уточняя представления о героях, драматург назовет точный возраст Гаева – 51 год, но о Пете так и не скажет, сколько ему лет. Более того, сам Петя в разговоре с Аней вначале скажет, что ему «нет <...> 30», позже Раневская с сомнением произнесет – «двадцать шесть лет или двадцать семь», а Лопахин и вовсе охарактеризует Трофимова так: «Ему пятьдесят лет скоро…» (с. 230). Указание на возраст персонажей комедии оказывается принципиально важным и одновременно – неважным, ибо смыкается с мотивом (по сути – лейтмотивом) времени, с различными его потоками, то «малым», то «большим».

Герои комедии ведут счет времени – 6 лет назад умер отец Вари и Ани, 5 лет назад утонул Гриша и Раневская уехала в Париж30, уже 3 года как непонятно о чем бормочет Фирс… – однако всеохватным знаком длящегося времени в мире «Вишневого сада» становится даже не «лет сорок-пятьдесят назад» (с. 206), о которых вспоминает Фирс, а сто лет, век, по сути – вечность. Названное героями Чехова прежде прочитывается в пьесе как всегда. Не случайно в калейдоскопе дат и судеб («А без тебя тут няня умерла <...> И Анастасий умер»; с. 204) самым ярким событием оказывается столетие шкафа. Он включен в микрокосм семьи, живых и мертвых, одушевленных и неодушевленных, оттого Любовь Андреевна при встрече целует не только родных, не только слуг, но и шкаф. «Я не могу усидеть, не в состоянии… (Вскрикивает и ходит в сильном волнении.) <...> Смейтесь надо мной, я глупая… Шкафик мой родной… (Целует шкаф.) Столик мой» (с. 205). Оттого Гаев вслед за Раневской и даже более пылко, чем сестра, обращается к шкафу с речью: «Дорогой, многоуважаемый шкаф! Приветствую твое существование, которое вот уже больше ста лет было направлено к светлым идеалам добра и справедливости; твой молчаливый призыв к плодотворной работе не ослабевал в течение ста лет, поддерживая (сквозь слезы) в поколениях нашего рода бодрость, веру в лучшее будущее и воспитывая в нас идеалы добра и общественного самосознания…» (с. 206–207). И у шкафа, и у поместья, и у семьи есть история31, причем общая. Знаком сопричастности, свидетельством близости всех обитателей поместья чуть позднее (во втором действии) станет просьба Дуняши к Епиходову: «<..> принесите мне мою тальмочку… Она около шкапа…» (с. 217). Жизнь всех в поместье вертится вокруг «вечного» столетнего шкафа.

Открывая первое действие, Чехов говорит в предваряющей ремарке: «Комната, которая до сих пор называется детскою» (с. 197). Первая и самостоятельная фраза, произнесенная главной героиней, о том же – «Детская!» (с. 200). К этой же комнате вскоре обратится и Гаев: «Когда-то мы с тобой, сестра, спали вот в этой самой комнате…» (с. 203). По словам Вари, в прежнем виде сохранились и другие комнаты: «Ваши комнаты, белая и фиолетовая, такими же остались, мамочка» (с. 200). И уже через несколько реплик подобные слова, только обращенные к ее комнате, повторит Аня: «Моя комната, мои окна, как будто я не уезжала» (с. 201). В этом множественном повторе и в восторженных монологах Раневской и Гаева к шкафу словно бы намечается еще одна линия отсутствующей в драме «экспозиции» – своеобразный «рассказ» о детстве хозяев, счастливом и, кажется, почти обломовском. А в знáчимом авторском уточнении «до сих пор» и в Анином, очень похожем на материнский восторге ощущается преемственность, смычка «тогда» и «теперь», незримое соединение времени прошлого, настоящего, будущего.

 


29 Заметим, первоначальная реплика Раневской о Париже («С Парижем кончено…») – с отрицательной коннотацией – к финалу пьесы сменится на положительную: героиня вновь отправится в Париж. И в этом случае не только само возвращение в Париж, но даже изменение «знака» становится у Чехова признаком живой, реальной, исполненной противоречий жизни. Жизни героини и жизни вообще.

30 Фирс вспоминает о том, что «и барин когда-то ездил в Париж… на лошадях… (Смеется.)» (с. 203).

31 Неслучайно описание имения и сада, по словам Гаева, дается в «Энциклопедическом словаре» (с. 205). Указание на энциклопедию привносит в текст еще больший историко-временной размах.

 


На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 - 12 - 13 - 14 -На следующую страницу


В РАЗДЕЛЕ:



РЕКЛАМА





При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2019 г.
Политика конфиденциальности