Культура письменной речи - gramma.ru

НАЙТИ

 
ГлавнаяБИБЛИОТЕКА Литературоведение. Критика

«ПЬЕСУ НАЗОВУ КОМЕДИЕЙ…»:

«ВИШНЕВЫЙ САД» А. П. ЧЕХОВА

О. В. Богданова,
Санкт-Петербургский государственный университет
доктор филологических наук, профессор

(продолжение)

 

Еще одним привычно традиционным типом середины ХIХ в. стал образ купца, вошедший в русскую литературу во многом благодаря многочисленным пьесам А. Н. Островского. Знаменитые «самодуры» Островского, впервые появившиеся в таком поименовании в пьесе «В чужом пиру похмелье» (1856), нашли свое продолжение в знаменитой «Грозе» (1859), имевшей необычайно бурную и шумную критику со стороны литераторов-разночинцев, критиков-демократов. В отличие от «дворянских» писателей Островский не ставил перед собой задачу определения пути России, но он выводил яркий тип нового героя, который не стал героем «новым» в научном смысле слова, но был еще одним сигналом того, что в России нарождаются и утверждаются иные социальные (и литературные) типы.

Наконец, к середине ХIХ в. начинал обретать самостоятельность и личностность и тип героя из народа. Тургеневские Хорь и Калиныч, предстающие в начале цикла как две «породы» русского народного характера («…резкая разница между породой людей в Орловской губернии и калужской породой»6), к концу «Записок охотника» (1847–1851, 1852) сливающиеся в образе «единого» Бирюка, послужили точкой отсчета и для Л. Н. Толстого со сквозной для его творчества «мыслью народной», и для Н. С. Лескова с его «Левшой» («Сказ о тульском косом Левше и о стальной блохе», 1881). Народная тема в ее неоднозначности (свободный крестьянин / «раб») зычно прозвучала и в поэзии Н. А. Некрасова, особенно в поэме «Кому на Руси жить хорошо» (1877). Не будучи сформированным в русской литературе как тип даже к концу века, тем не менее образ народа начал получать свою интерпретацию и индивидуализацию в творчестве отечественных классиков, каждый из которых видел и выписывал его по-своему.

По завершении ХIХ в. именно Чехову выпала задача подвести итог исканиям русской литературы конца столетия, попытаться найти ответы на «вечные вопросы», продолжавшие звучать на рубеже веков. При этом очевидно, что расстановка персонажей в комедии Чехова «Вишневый сад» была в первую очередь продиктована окружающей писателя действительностью, жизненными фактами и наблюдениями, реальными прототипами (о которых в частности писал К. С. Станиславский ), однако межтекстовый диалогизм и интертекстуальная основа пьесы не менее важны и принципиальны. Воспитанный в недрах русской литературы, будучи причастным ей, Чехов невольно (а нередко и намеренно) создал в «Вишневом саде» такую систему персонажей, которая прямо и косвенно соотносится с произведениями его литературных предшественников, обнаруживает с ними в аллюзийные переклички.

Если как рабочий принять тезис о том, что одной из первых и важных коннотаций заглавия пьесы становится сентенция «Россия – вишневый сад», то возникает вопрос: кáк разные персонажи (типы) относятся к судьбе сада и кто из них, по Чехову, может определить дальнейшую судьбу сада-России?

Отвечая на поставленный вопрос, привычно систему персонажей «Вишневого сада» разделить на три поколения: старшие – средние – младшие, воплощающие соответственно прошлое (Раневская, Гаев), настоящее (Лопахин, Варвара) и будущее (Петя, Аня).

За пределами этой стройной системы оказывается образ Фирса, по возрасту, как будто бы примыкающий к прошлому, но в силу еще недавнего социального бесправия не могущий быть поставленным рядом с «хозяевами» и прямо не участвующий в раздумьях о судьбе имения. Старику Фирсу 87 лет, он служил еще при деде Раневской, т. е. он действительно представляет прошлое, то вовсе не то прошлое, о котором можно говорить в связи с образами Раневской и Гаева. Последний говорит о себе: «Я человек восьмидесятых годов…» (с. 213), что о Фирсе сказать нельзя.

Если не знать о фактах продажи таганрогского дома Чехова или истории перезаложенного имения некоего А. С. Киселева, упоминаемых исследователями в связи с обстоятельствами создания пьесы, то глядя на поколение «старших», Раневскую и Гаева, можно легко разглядеть в них знакомые по русской литературе черты владельцев помещичьих усадеб, трогательных и очаровательных обитателей толстовско-тургеневских «дворянских гнезд», Обломовок, Никольских, Отрадных. Что-то лирически-знакомое есть в образе Любови Андреевны Раневской, о которой едва ли не все персонажи пьесы говорят одни и те же слова – «она хорошая…» (с. 227). Нечто наивно-нелепое, но незлое и негрубое, скорее по-детски смешное есть в образе Леонида Андреевича Гаева, которого заботливо-отечески опекает старый слуга Фирс.

Родословная от Обломовых и Кирсановых намечена Чеховым уже только тем, что Гаев едва ли не слово в слово повторяет высокопарные сентенции Павла Кирсанова: «Мужика надо знать…» (с. 214), «Недаром меня мужик любит…» (с. 214). Неслучайно и то, что именно он, вслед за старшим Кирсановым, ходящим «в народ» не иначе как с надушенным платком, ругает Яшу: «Гаев. <...> (Яше.) Отойди, любезный, от тебя курицей пахнет…» (с. 231). Или позже: «От кого это селедкой пахнет?» (с. 247)8. Гаеву, как Павлу Кирсанову, можно адресовать слова Базарова: «Позвольте <...> вы вот уважаете себя и сидите сложа руки; какая ж от этого польза…»9.

Именно на этих (таких) героев возлагали свои надежды Гончаров и Тургенев, когда размышляли о спорах славянофилов и западников в середине ХIХ в. Именно их потомкам (например, под фамилией Раневских или Гаевых) препоручали русские классики будущность России. Однако Чехов показывает, что надежды Гончарова и Тургенева относительно исторической роли этих персонажей не оправдались, не сбылись.

Раневская, добрая и великодушная, доверчивая и щедрая («Гаев. Сестра не отвыкла еще сорить деньгами…»; с. 211; «Варя. Если бы ей волю, она бы все раздала…»; с. 212), вслед за Ильей Обломовым и Николаем Кирсановым, так и не сумела обрести навыков умеренности и разумности, ответственности и штольцевско-базаровской практичности. Само «говорящее» имя – Любовь – в традиции тех же «дворянских» писателей становится знаком сосредоточенности героини на «нежных чувствах» (сквозной мотив ее образа) и напоминает о магистральной («обязательной») линии русского классического романа – того «ромáна, который никогда не обходится без рóмана» (Б. Г. Реизов).

Гаев – от «гаять» (неодобр. «говорить ерунду, болтать попусту», «бездельничать»10) – беспечно проедает собственное состояние на леденцах, с обломовской мечтательностью планируя будущее счастье семьи, но не умея его не только достичь, но даже приблизить. Он размышляет: «Хорошо бы получить от кого-нибудь наследство, хорошо бы выдать нашу Аню за очень богатого человека, хорошо бы поехать в Ярославль и попытать счастья у тетушки-графини…» (с. 212) – но ни один из его прожектов не дает результатов. Сибарит Гаев слишком ленив, пассивен и по сути беспомощен.

Оставаясь любимыми и любящими, Раневская и Гаев, по Чехову, не смогли выполнить великую миссию спасения сада-России, которую возложила на них русская литература середины века.

 


6 Тургенев И. С. Хорь и Калиныч // Тургенев И. С. Собр. соч.: в 12 т. М.: Художественная лит-ра, 1954. Т. 1. С. 75.

7 См.: Станиславский К. С. А. П. Чехов в Художественном театре. Воспоминания // Станиславский К. С. Собр. соч.: в 8 т. Т. 5. Статьи. Речи. Заметки. Дневники. Воспоминания (1877–1917). М.: Искусство, 1958.

8 Ср. Раневская: «Кто это здесь курит отвратительные сигары…» (с. 218).

9 Тургенев И. С. Отцы и дети. С. 213.

10 См.: Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М.: Прогресс, 1964–1973.

 


На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 - 12 - 13 - 14 -На следующую страницу


В РАЗДЕЛЕ:



РЕКЛАМА





При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2019 г.
Политика конфиденциальности