Культура письменной речи - gramma.ru

НАЙТИ

 
ГлавнаяБИБЛИОТЕКА Литературоведение. Критика

«МЕРТВЫЕ ДУШИ» В «ШИНЕЛИ» Н. В. ГОГОЛЯ
(Мне отмщение и Азъ воздам…)

(продолжение)

О. В. Богданова,
Санкт-Петербургский государственный университет
доктор филологических наук, профессор


Даже одно значительное лицо, кто проявил равнодушие и высокомерие, грубость и жестокость в отношении бедного просителя (объясняемую и объяснимую присутствием «старинного знакомого, товарища детства»), даже он («долг справедливости требует сказать», с. 148) спустя какое-то время «почувствовал что-то вроде сожаления» и услышал «упреки совести» (с. 149). Гоголь с иронией говорит о запоздалом сострадании генерала, но само намерение одного значительного лица оказать помощь Башмачкину замечено и оценено рассказчиком: «Сострадание было ему <генералу> не чуждо; его сердцу были доступны многие добрые движения, несмотря на то что чин весьма часто мешал им обнаруживаться. Как только вышел из его кабинета приезжий приятель, он даже задумался о бедном Акакии Акакиевиче. И с этих пор почти всякий день представлялся ему бледный Акакий Акакиевич, не выдержавший должностного распеканья. Мысль о нем до такой степени тревожила его, что неделю спустя он решился даже послать к нему чиновника узнать, что он и как и нельзя ли в самом деле чем помочь ему…» (с. 149).

Знаменательно, что Гоголь проводит намеренную параллель между Акакием Акакиевичем и одним значительным лицом. Подобно тому, как Акакий Акакиевич изъяснялся одними служебными частями речи, так и генерал «оставался вечно в одном и том же молчаливом состоянии, произнося только изредка какие-то односложные звуки» (с. 143). Подобно тому, как Башмачкин выпил два бокала шампанского перед выходом из гостей и далее столкнулся с грабителями, так и одно значительное лицо перед ограблением выпил за ужином «два стакана шампанского» (с. 149). Даже фривольно-легкомысленное поведение Башмачкина откликнулось в намерении одного значительно лица: подобно Акакию Акакиевичу, вдруг «подбежавшему <…> неизвестно почему, за какою-то дамою», и одно значительное лицо почему-то решил «заехать к одной знакомой даме, Каролине Ивановне» (с. 149). Заметим, что если шинель Акакия Акакиевича названа «приятной подругой жизни», то о Каролине Ивановне сказано, что генерал к ней «чувствовал совершенно приятельские отношения» (с. 149). К обоим героям в сходных ситуациях автор применяет эпитет бедный (с. 134, 150). Намеченная параллель-сопоставление, с одной стороны, обнаруживает разность глубины (и последствий) пережитых героями грабежей, но, с другой стороны, продуцирует представление об их человеческой близости и подобии.

Соположение и сопоставление героев в повести Гоголя всеохватно и всепроникающее. Наряду с уподоблением Акакия Акакиевича и одного значительного лица, образ последнего со всей определенностью проецируется на образ молодого человека из «гуманного эпизода», который, подобно значительному лицу, переживает стыд и раскаяние после виденной им сцены издевательств над Акакием Акакиевичем. И оба эти персонажа с явным намерением аллюзийно связываются с житием св. Акакия, где повествуется о стыде и раскаянии «дерзкого старца», который не только «укоризнами и ругательствами» (подобно героям повести), но и «побоями» унижал тихого и терпеливого послушника. Заметим, что эпитет бедный, использованный применительно к Акакию Акакиевичу и одному значительному лицу, апплифицирован и применительно к молодому человеку в «гуманном эпизоде» (с. 124)31.

Образ одного значительного лица уподоблен и образу портного Петровича, который, как и значительное лицо, любил «эффекты». О Петровиче: «Он очень любил сильные эффекты» (с. 130). О генерале: он был «довольный тем, что эффект превзошел даже ожидание» (с. 145). В характере Петровича и в характере одного значительного лица рассказчик прослеживает и другую общую черту — заботу о том, чтобы не уронить себя. Петрович рядом с Акакием Акакиевичем «доволен тем, что и себя не уронил, да и портного искусства не выдал» (с. 131). Одно значительное лицо озабочен тем, чтобы «не уронить себя» в глазах Акакия Акакиевича и приятеля детства (с. 144, 145). Даже выражение «искоса взглянул», объяснимое кривизной портного, применено повествователем в том числе и к одному значительному лицу (с. 145)32. Герои намеренно уподоблены и аллюзийно сопоставлены.

При этом немаловажной оказывается двойственность образа самого Петровича. Как помним, по первоначальной редакции черт-портной должен был именоваться как Петр. Но в библейской традиции, апелляция к которой со всей очевидностью угадывается в тексте Гоголя, как известно, Петр — райский ключник, именно ему доверены ключи от Царства Небесного. Сложность и неоднозначность образа апостола Петра — одного из любимых учеников Иисуса, в ночь после Его ареста проявившего слабость и трижды до рассвета отрекшегося от Христа — проецирует и обеспечивает сложность и противоречивость, т. е. жизненность пространства и образной системы гоголевской повести.

Параллели-уподобления охватывают у Гоголя мир живой и неживой природы. Враг всякого жителя Петербурга мороз вступает в аллюзийные связи с бумажками-снегом, который шутники сыплют на голову Акакия Акакиевича, словно бы уравнивая меру обид и несчастий, доставляемых герою как со стороны природы, так и людей. «Распекания» генерала, одного значительного лица, как уже было отмечено, сопоставляются с пронзительным холодным вихрем. Однако с той же беспощадностью стихия набрасывается и на самого генерала: ему тоже досаждал «порывистый ветер, который, выхватившись вдруг Бог знает откуда и невесть от какой причины, так и резал в лицо, подбрасывая ему туда клочки снега» (с. 150). И лицо чиновника-мертвеца, что снимал с него шинель, было «бледно, как снег» (с. 150). Во всех случаях снег — будь то реальный снег, снег-бумажки или белый, как снег, призрак — оказывается репрезентантом некой силы, сеющей обиды и посылающей угрозы.

Таким образом, Гоголь намеренно растушевывает социальные (и даже природные) различия, в русле реалистической прозы не снимает их до конца, но старательно актуализирует общность и подобие персонажей и обстоятельств, экстраполируя одни и те же свойства и черты как на высших, так и на низших, как на животное или насекомое, так и на людей, как на природу, так и на человека. Тем самым художник словно бы поднимается над определением критический реализм, отступая от сиюминутной остроты проблемы, но усиливая линию вечности тех мирских и мировых проблем, которые он затрагивает в тексте (эпитет мирный прилагается Гоголем в повести к явлениям самого разного порядка). И в этой связи становится ясно, до каких высот поднялся Гоголь в понимании и осмыслении человека. Писатель в любом и каждом из героев (людей) признавал человеческое духовное начало, видел живые движения даже в букашке (мухе или таракане), различал в каждом персонаже этическое и безнравственное. На глубинном уровне текста он отказался от поверхностной социальной мотивации поведения героев, тем самым обнажая суть и природу человека, доводя их до религиозно-философских и мифопоэтических представлений о первочеловеке. Он сознательно переплетал светское и религиозное, не акцентировал разности православного и католического, мирского и сакрального, святого и грешного. Образ т. н. «маленького» человека у Гоголя не был маленьким, но вечным (как и сказано в тексте) — обыкновенным, привычным, незаметным, знакомым и потому неприметным. И очень объемным. Неслучайно, как это ни парадоксально звучит, образ Акакия Акакиевича Башмачкина столь явно — и откровенно для современников — вбирал в себя черты как характера самого Гоголя, так и судьбы его кумира и друга Пушкина (чин // шинель, камер-юнкер // титулярный советник, Медный Всадник с украденными хвостом // Башмачкин с украденной шинелью, черты внешности героя)33. Смертельный 1837-й год пришелся на время создания «петербургской (вслед за Пушкиным) повести» — письма Гоголя из Италии обнаруживают, как тяжело переживал Гоголь смерть своего «соавтора» в литературе34. Может быть, в том числе и потому так высоко трагично звучит финальная фраза повести: «И Петербург остался без Акакия Акакиевича, как будто бы в нем его никогда и не было» (с. 147).

Между тем в 1842 г. Гоголь хотел и продолжал верить в то, что человек может и должен стать лучше. И писатель предпринимал усилия к тому. Среди прочего этой мечте был посвящен трехчастный идеалистический замысел «Мертвых душ». «Подлец» Чичиков мог, по Гоголю, стать благородным и честным человеком. Потому жалкий и ничтожный, как муха или таракан, Акакий Акакиевич поставлен Гоголем вровень с царями и властителями мира. В финале повести о герое сказано, что он был «существо, переносившее покорно канцелярские насмешки и без всякого чрезвычайного дела сошедшее в могилу, но для которого все же таки, хотя перед самым концом жизни, мелькнул светлый гость в виде шинели, ожививший на миг бедную жизнь, и на которое так же потом нестерпимо обрушилось несчастие, как обрушивалось на царей и повелителей мира...» (с. 147).

Однако к 1852 г., к моменту сожжения второго тома «Мертвых душ», Гоголь, вероятнее всего, отказался от фантастической идеи преображения человека, от дантевской утопии «ад — чистилище — рай». И, может быть, в начале 1840-х гг. повесть «Шинель» пока еще неопределенно и осторожно-туманно, но уже подсказывала писателю мысль о неосуществимости и непреодолимости прозреваемой им, как казалось тогда, светлой дороги.

«…куда ж несешься ты? дай ответ….»

 


31 Бедными названы и чиновники, носы которых страдают от северного мороза (с. 126).

32 Мотив косины, традиционно приложимый к обитателям ада, прозвучит в финале повести в связи с чиновником, который занял место умершего Акакия Акакиевича и который, по словам нарратора, писал «гораздо наклоннее и косее» (с. 147).

33 С. Б. Бураго обратил внимание на характер портретирования героя. Внешняя черта Евгения из «Медного всадника» — «Собою бледен, рябоватый…», по наблюдению исследователя, «предвосхищает портрет гоголевского Башмачкина: "…чиновник нельзя сказать, чтобы очень замечательный, низенького роста, несколько рябоват, несколько рыжеват…"» (Бураго С. Б. Набег язычества на рубеже веков. К.: ИД Дмитрия Бураго, 2015. С. 467).

34 Из письмо Гоголя П. А. Плетневу от 28/16 марта 1837 г.: «…Всё наслаждение моей жизни, всё мое высшее наслаждение исчезло вместе с ним. Ничего не предпринимал я без его совета. Ни одна строка не писалась без того, чтобы я не воображал его пред собою. Что скажет он, что заметит он, чему посмеется, чему изречет неразрушимое и вечное одобрение свое, вот что меня только занимало и одушевляло мои силы…» (Гоголь Н. В. Собр. соч.: в 8 т. Т. 8. Письма. С. 126).

 


На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 -


В РАЗДЕЛЕ:



РЕКЛАМА





При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2020 г.
Политика конфиденциальности