Культура письменной речи - gramma.ru

НАЙТИ

 
ГлавнаяБИБЛИОТЕКА Литературоведение. Критика

«МЕРТВЫЕ ДУШИ» В «ШИНЕЛИ» Н. В. ГОГОЛЯ
(Мне отмщение и Азъ воздам…)

(продолжение)

О. В. Богданова,
Санкт-Петербургский государственный университет
доктор филологических наук, профессор


Как уже отмечалось, заглавная синекдоха — «Шинель» — позволяет за поэтическим тропом видеть образ самого героя, одного чиновника. Партикулярная шинель выступает своеобразным заместителем Акакия Акакиевича, подобно тому как в «Мертвых душах» «куртка» (например, в эпизоде оформления купчей) подменяет и вытесняет образы чиновных регистраторов и советников, с которыми встречаются Чичиков и Манилов — каких-нибудь Федосея Федосеевича или Ивана Ивановича21. Однако образу шинели в повести (в сравнении с романом) придана Гоголем некая более сущностная роль и функция. Неслучайно повествователь замечает: «Он <Акакий Акакиевич> не думал вовсе о своем платье» (с. 124). Символическое наполнение образа шинели в значительной мере превосходит семантику образа-детали куртка или, например, галоши (которые как знак состоятельности их владельцев заполнили прихожую помощника столоначальника, к которому был зван на вечер Акакий Акакиевич; с. 138). Более глубокий семантический смысл образа шинели в повести ощутим и рельефен.

Незаметно, но настойчиво с самых первых строк повести в тексте начинают звучать слова-знаки, которые постепенно и маркированно выстраиваются в мотив сватовства и женитьбы. (Казалось бы беспочвенная) шутка сослуживцев-озорников о семидесятилетней хозяйке Акакия Акакиевича — «когда будет их свадьба» (с. 123) — задает начало формированию свадебного мотива и находит свое последующее воплощение во множественности смысловых деталей. Отношение героя к службе «ревностно» и «с любовью» (с. 124) обеспечивает и приуготовляет последующую «любовную» линию сказочного подсюжета (подобно тому, как живые маленькие бегающие глазки Плюшкина, похожие на мышек, становятся для исследователей залогом возможного последующего перерождения «прорехи на человечестве» во втором томе «Мертвых душ»). Условно — если старый изношенный «капот» был знаком-символом «ада», первого этапа жизни персонажа, то «приятная подруга жизни» шинель воплощает переход героя на новый этап, которым, вероятно, в параллель к «Мертвым душам», должно (было) стать чистилище.

Помощником в обретении «подруги жизни» у Гоголя оказывается Петрович, «портной, живший где-то в четвертом этаже по черной лестнице» (с. 127). Портретное описание бывшего крепостного, в прошлом Григория (теперь утратившего крестное имя), героя с «кривым глазом» и «рябизной по всему лицу» (с. 127), насквозь пронизано коннотациями темной чертовской силы. Даже в изображении большого пальца голой ноги Петровича «с каким-то изуродованным ногтем, толстым и крепким, как у черепахи череп» (с. 128) нарратор использует ассонансно-аллитерированные слова «череп черепахи», тогда как правильнее, вероятно, было бы сказать «панцирь черепахи» — но номинант «череп» звучит страшнее и характерологичнее. На шее героя, порождая образ висельника-самоубийцы, «висел моток шелку и ниток», «на коленях была какая-то ветошь» (с. 128). Табачный дым, «ладан сатаны», окутывает всю фигуру портного22. Т. е., подобно Акакию Акакиевичу, а может быть, и в большей мере, чем он, Петрович принадлежит аду и неизменно именуется «чертом» или даже «одноглазым чертом» (с. 128), смотрит «искоса» (с. 130) и «заламывает черт знает какие цены» (с. 128). Неслучайно, при первой встрече с читателем нарратор изображает Петровича безуспешно пытающимся продеть нитку в иголку, словно бы реализуя евангельскую притчу-метафору о том, что «удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели <Петровичу> войти в Царство Божие» (Мф: 19:24).

Заметим, что описывая приход Акакия Акакиевича к портному, Гоголь дважды — кольцеобразно и акцентировано — подчеркивает, что герой «взбирался по лестнице» (с. 128), т. е. он поднимается наверх, а не спускается вниз, хотя поселить Петровича в каком-либо подвале писателю не стоило никакого труда. Лестничный пролет задает координатную сетку («серпянку», с. 127), благодаря которой должно произойти восхождение Акакия Акакиевича в чистилище. Неслучайно и то, что, выйдя от черта-Петровича, испуганный назначенной за шинель ценой в 150 рублей, Акакий Акакиевич «вместо того чтобы идти домой, пошел совершенно в противную сторону…» (с. 131). И, вероятно, чтобы напомнить о роли чистилища — очищения, рассказчик сообщает, что на пути домой «дорогою задел его <Акакия Акакиевича> всем нечистым своим боком трубочист и вычернил все плечо ему» (с. 131). Необходимость очищения материализована писателем.

Обращает на себя внимание, что при изображении Петровича рядом с ним все время оказывается его жена, упоминание о которой («жена») трижды звучит в пределах двух соседних предложений и еще четырежды повторяется в следующем абзаце (с. 127–128). Присутствие «жены», наличие «жены», участие «жены» в делах Петровича в еще большей мере насыщает мотив сватовства Акакия Акакиевича, поиска им «подруги жизни», и акцентированно фокусируется вокруг образа жены (пусть пока и Петровича).

Визит к Петровичу приводит Акакия Акакиевича к осознанию его рубежного положения: «Здесь только он начал собирать мысли, увидел в ясном и настоящем виде свое положение, стал разговаривать с собою уже не отрывисто, но рассудительно и откровенно, как с благоразумным приятелем, с которым можно поговорить о деле, самом сердечном и близком» (с. 131–132; выд. мною. — О. Б.). И на фоне этих проясненных мыслей героя вновь звучит слово «жена»: «Ну нет, — сказал Акакий Акакиевич, — теперь с Петровичем нельзя толковать: он теперь того... жена, видно, как-нибудь поколотила его. А вот я лучше приду к нему в воскресный день утром: он после канунешной субботы будет косить глазом и заспавшись, так ему нужно будет опохмелиться, а жена денег не даст, а в это время я ему гривенничек и того, в руку, он и будет сговорчивее и шинель тогда и того...» (с. 132). В приведенном фрагменте (рядом с трижды (вновь трижды) повторенном в абзаце, как заклинание, словом «жена») появляется и другое важное в контексте повести слово — «сговорчивее», т. е. нарратор словно подсказывает, что на уровне свадебного подсюжета речь начинает идти о сговоре (невесты). И впоследствии «всуну<тый> ему <Петровичу> гривенничек» (с. 132) оказывается как бы «сговоренным» подарком свату, роль которого в повести берет на себя портной Петрович. «Уж новую я вам сошью беспримерно, в этом извольте положиться, старанье приложим. Можно будет даже так, как пошла мода: воротник будет застегиваться на серебряные лапки под апплике» (с. 132). Заметим, что ранее называвший старую шинель Акакия Акакиевича капотом, теперь Петрович (или повествователь) в данном обещании-заверении вообще никак не называет «обнову», оставляя простор для читательского воображения.

Между тем в описании будущей «обновы» появляется, вероятно, профессиональный портняжный термин, но скорее всего очень женское определение — «лапки под апплике». Сама звукопись портновской уловки заставляет вспомнить рассуждения «просто приятной дамы» и «дамы приятной во всех отношениях» в «Мертвых душах» о материи на платье: «Сестре <…> прислали материйку: это такое очарованье, которого просто нельзя выразить словами; вообразите себе: полосочки узенькие-узенькие, какие только может представить воображение человеческое, фон голубой и через полоску всё глазки и лапки, глазки и лапки, глазки и лапки... Словом, бесподобно!» (с. 180).

Условно говоря, «женский род» предмета состоявшегося сговора становится все более и более очевидным. И на этом фоне обостряется восприятие всех других женских коннотаций, которыми наделил Гоголь предметный мир Акакия Акакиевича. Настает время вспомнить, что, по В. Далю, капот — это «вышедшее из употреб. женское верхнее платье, с рукавами и разрезом напереди», что слово «башмак» трактуется как обувь, которую «у нас носят <…> почти одни женщины…»23. В повести Гоголя обладательницами башмака (для маленькой женской ножки — башмачка) будут старуха-хозяйка (с. 140) и красавица, изображенная на картине в витрине магазина (с. 137). В этой связи привнесение в первоначальную предполагавшуюся фамилию персонажа — «Башмаков» — уменьшительного суффикса — «Башмачкин» — с еще большей выразительностью обрисовывает женский и женственный гардероб неперсонифицированной «подруги жизни» Акакия Акакиевича. Усиливает этот ряд ассоциация с названием известного цветка — «венерин башмачок».

 


21 Так в «Шинели» звали крестного отца Акакия Акакиевича, кума матери героя.

22 Отчество Петрович и настойчивое упоминание табака и табакерки рядом с этим героем порождает нестрогую аллюзию к личности и деяниям Петра Первого, завезшего в Россию табак. В контексте имени Пушкина и упоминания анекдота о «Медном Всаднике» Фальконе эта аллюзия на Петра I не кажется случайной. (Согласно черновым рукописям первоначально героя звали Петр. См.: Гоголь Н. В. Полное собр. соч.: в 14 т. М.: АН СССР, 1937–1952. Т. 3. С. 449). Упоминание же табакерки намечает связь образа Петровича с Чичиковым, обладателем «серебряной с финифтью табакерки» (с. 15).

23 Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. М.: Русский язык, 1981. Т. 1. А–З. С. 56.

 


На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 -На следующую страницу


В РАЗДЕЛЕ:



РЕКЛАМА





При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2020 г.
Политика конфиденциальности