Культура письменной речи - gramma.ru

НАЙТИ

 
ГлавнаяБИБЛИОТЕКА Литературоведение. Критика

«…ЭТО, СУДАРЬ МОЙ, ТАКАЯ ОКРОШКА, ОТ КОТОРОЙ НЕ ПОЗДОРОВИТСЯ»
(две «редакции» рассказа А. П. Чехова «Ионыч»)

(продолжение)

О. В. Богданова,
Санкт-Петербургский государственный университет
доктор филологических наук, профессор


В свои «детские» годы Котик старается вести себя по-взрослому. Потому на слова влюбленного в нее взрослого-Старцева она-ребенок, торжествуя внутри, старается отвечать «сухо», подражая взрослым33, «деловым тоном» (с. 541). Дмитрий Ионович умеет разглядеть в ней детскую наивность («он видел что-то необыкновенно милое, трогательное своей простотой и наивной грацией», с. 541), и в то же время «она казалась ему очень умной и развитой не по летам» (с. 541). От героя не ускользают детская непоследовательность Котика, ее «вдруг» и «некстати» (с. 541), которые обнаруживает ее поведение и выдает в ней ребенка — то она «некстати начинала смеяться», то «вдруг… убегала в дом» (с. 541). В одном из эпизодов на вопрос доктора, что она прочла на прошлой неделе, в ответ Котик называет «Тысячу душ» Писемского, т. н. «деловой» роман писателя-демократа, представляющий широкую социальную панораму дореформенной русской действительности. Но, как показывает Чехов, единственное, что привлекло внимание юной девушки в прочитанном, — «смешное» имя писателя «Алексей Феофилактыч!» (с. 541; с восклицательным знаком)34.

Следствием литературных увлечений Екатерины Ивановны становится ее «шутка» — записочка с приглашением на романтическое (романное же) свидание ночью на кладбище. Катенька играет роль литературной героини и позже вполне по-детски реагирует на поведение Старцева: «…довольная, что так хитро подшутила над влюбленным и что ее так сильно любят, <она> захохотала…» (с. 545). Чехов обнаруживает, что сама юная героиня еще не готова на чувство, она либо «суха» (с. 545) с влюбленным героем, либо смеется над ним.

Показавшееся критикам «взрослым» стремление героини вырваться из душного и «пустого» города С., на самом деле, тоже обнаруживает влияние на нее литературы. Наивная и «пустая», героиня не в состоянии еще всерьез понять слов, ею произносимых. «Дмитрий Ионыч, вы знаете, больше всего в жизни я люблю искусство, я безумно люблю, обожаю музыку, ей я посвятила всю свою жизнь. Я хочу быть артисткой, я хочу славы, успехов, свободы, а вы хотите, чтобы я продолжала жить в этом городе, продолжала эту пустую, бесполезную жизнь, которая стала для меня невыносима…» (с. 545). И сигналом «ненастоящности» слов героини становится дважды употребленное в ее пылком монологе слово «серьезно»: «Дмитрий Ионыч, — сказала Екатерина Ивановна с очень серьезным выражением, подумав. — Дмитрий Ионыч <…> Будем говорить серьезно» (с. 545). В этом своем стремлении героиня тоже «играет», успешно произносит «чужие» фразы, ей самой, скорее всего, мало понятные. А продолжение страстной речи Екатерины Ивановны с еще большей силой выдает в героине ребенка: «Сделаться женой — о нет, простите! Человек должен стремиться к высшей, блестящей цели, а семейная жизнь связала бы меня навеки…» (с. 545). Но, обращаясь к герою и произнося его имя, как замечает повествователь, Котик «чуть-чуть улыбнулась, так как, произнеся "Дмитрий Ионыч", вспомнила "Алексей Феофилактыч"». И имя писателя-демократа становится знаком того, что роль эмансипированной героини снова заимствована Котиком у Писемского.

Между третьей и четвертой частью в рассказе Чехова проходит четыре года. «Сколько лет, сколько зим!» — произносит героиня при новой встрече со Старцевым, актуализируя бытийную составляющую цифры 4 — мотив повторяемости и замкнутости, спиралеобразного «возвращения на круги своя».

Повзрослевшая героиня, кажется, изменилась. Она стала умнее, опытнее, судя по ее словам, она, кажется, тоже уже пригубила из «чаши бытия». «…уже это была Екатерина Ивановна, а не Котик; уже не было прежней свежести и выражения детской наивности» (с. 548). Только теперь, возможно, она стала способна к пониманию тех высоких слов, что произносит. Только сейчас она созрела для любви. Иными словами, именно теперь, спустя четыре года, героиня оказалась на той жизненной ступени, на которой прежде находился Старцев. Линия судьбы Котика «запоздала» рядом со Старцевым. Задержалась, но повторяется в деталях. Именно это и демонстрирует Чехов. Ситуация, разворачивавшаяся в первых трех частях рассказа, теперь повторяется, проигрывается заново в четвертой части. Только ныне главная роль доверена не Старцеву, а Екатерине Ивановне.

Причем ирония (поистине скрытая насмешка автора) состоит в том, что героиня едва ли не буквально повторяет все поступки и те слова, что прежде произносил Дмитрий Ионович. Теперь она с нетерпением ждет, чтобы Старцев предложил ей пойти в сад. Теперь она страстно взывает: «Давайте же поговорим <…> Я все эти дни думала о вас <…> я хотела послать вам письмо, хотела сама поехать к вам в Дялиж, и я уже решила поехать, но потом раздумала, — бог знает, как вы теперь ко мне относитесь. Я с таким волнением ожидала вас сегодня….» (с. 549). А ее последующая фраза звучит точным эхом слов прежнего Старцева: «Ради бога, пойдемте в сад» (с. 549, ср. с. 541). Ситуация повторяется в том же виде, как это происходило с влюбленным молодым врачом: «Они пошли в сад и сели там на скамью под старым кленом, как четыре года назад» (с. 549). И снова — «Было темно» (с. 549)35.

Двадцатидвухлетняя героиня, подобно двадцатипятилетнему Дмитрию Ионовичу, полна светлых надежд на будущее, верит в торжество добра и справедливости, готова служить им всеми силами своей души. «Какое это счастье быть земским врачом, помогать страдальцам, служить народу. Какое счастье! — повторила Екатерина Ивановна с увлечением...» (с. 550). И глагол «повторила» — это и свидетельство увлеченности народническими идеями героини, и слабый отзвук повторений былых слов Старцева. Только теперь доктор уже иначе воспринимал эти слова, он в них, кажется, уже не верил36.

Т. е. героиня, подобно Дмитрию Ионовичу Старцеву, проходит тот же путь, что раньше уже проделал доктор. Открытый финал котикова подсюжета, незавершенность и непрописанность судьбы героини (на что указывала критика37), в своей «вторичности» уже не требует пояснений и дополнительных разъяснений. С точки зрения Чехова, лучшей и светлой героине рассказа отмерен примерно тот же путь, что и Старцеву38. Итог ее жизненных исканий будет условно тем же, что и у героя. Неслучайно заключительные слова о героине «Она заметно постарела…» (с. 552) как будто требуют продолжения и невольно воскрешают в памяти слова о Старцеве «Как вы пополнели!» (с. 548).

Герой и героиня проходят у Чехова сходный — жизненный, человеческий — путь. Два персонифицированных героя, наделенных собственной судьбой и самобытностью характера, проживают едва ли не полный жизненный цикл. Но на, кажется, различных судьбах писатель прослеживает один и тот же результат «шутки» матери-природы: «Грядет час в онь же...» Старцев начинает свой жизненный поиск раньше, Котик позже, но схематический рисунок жизненных линий, по Чехову, примерно один и тот же. Неслучайно затеплившийся в душе Старцева при новой встрече с Котиком огонек не становится искрой для будущего пламени, но напоминает мнимый огонь кладбищенской лампады, зажженной отраженным отблеском яркой луны. В подлунном мире ничто не ново.

Писатель-философ Чехов не расценивает героев как «хороших» и «плохих», «достойных» и «недостойных», «земских» или «городских» — все они/мы (и он сам, подобно доктору Страцеву или писателю Вере Иосифовне) обыватели, т. е. представители людского сословия, «обывающего» на земле.

 


33 Гости в гостиной Туркиных «все сидели с очень серьезными лицами» (с. 537).

34 Если говорить об отражениях в рассказе «Ионыч», то «Тысяча душ» может быть осмыслена как «отражение» судьбы героя Писемского в судьбе героя Чехова.

35 Цифровая символика рассказа указывает на двоичность повторенного свидания в саду (2) и привносит троичность в цепочку изображенных в тексте свиданий героев: свидание в саду — «свидание» на кладбище — свидание в саду (3).

36 Как, кажется, не вполне доверял им уже и сам Чехов. Рядом с эпизодом о том, как Старцев взывал к своим клубным приятелям и говорил им о том, что «нужно трудиться, что без труда жить нельзя» (с. 547), звучит гоголевский приговор маниловщине: «Опыт научил его мало-помалу, что пока с обывателем играешь в карты или закусываешь с ним, то это мирный, благодушный и даже не глупый человек, но стоит только заговорить с ним о чем-нибудь несъедобном, например, о политике или науке, как он становится в тупик или заводит такую философию, тупую и злую, что остается только рукой махнуть и отойти» (с. 547). Последние слова, как помним, были адресованы Гоголем мечтателю и прожектеру Манилову. И хотя эти инвективы Старцева, кажется, направлены к городскому обществу обывателей, однако в тексте рассказа Чехова место мечтателей и прожектеров заняли сам Старцев и Екатерина Ивановна.

37 О «недостаточной проработанности образов Ивана Петровича, Веры Иосифовны и их дочери», о самых «общих чертах» характера Екатерины Ивановны говорил Е. А. Ляцкий (см.: Ляцкий Е. А. А. П. Чехов и его рассказы // Вестник Европы. 1904. № 1. С. 138–140).

38 Потому предложенное В. Б. Катаевым сопоставление «Ионыча» с «Евгением Онегиным» («вокруг двух признаний» — «вначале он признается ей в любви и не встречает взаимности, а спустя несколько лет она, поняв, что лучшего человека в её жизни не было, говорит ему о своей любви»; выд. критиком) оказывается нерелевантным.

 


На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 -На следующую страницу


В РАЗДЕЛЕ:



РЕКЛАМА





При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2019 г.
Политика конфиденциальности