Культура письменной речи - gramma.ru

НАЙТИ

 
ГлавнаяБИБЛИОТЕКА Литературоведение. Критика

«…ЭТО, СУДАРЬ МОЙ, ТАКАЯ ОКРОШКА, ОТ КОТОРОЙ НЕ ПОЗДОРОВИТСЯ»
(две «редакции» рассказа А. П. Чехова «Ионыч»)

(продолжение)

О. В. Богданова,
Санкт-Петербургский государственный университет
доктор филологических наук, профессор


Спустя несколько лет теми же чувствами и эмоциями писатель наделил своего героя. Если не знать, что далее приводится цитата из текста, то можно было бы вообразить, что эти слова произносит сам Чехов в ответ на вопрос своего корреспондента: «Эх! Вы вот спрашиваете, как я поживаю. Как мы поживаем тут? Да никак. Старимся, полнеем, опускаемся. День да ночь — сутки прочь, жизнь проходит тускло, без впечатлений, без мыслей... Днем нажива, а вечером клуб, общество картежников, алкоголиков, хрипунов, которых я терпеть не могу. Что хорошего?» (с. 549).

И наоборот, фраза-выдох, которую произносит Старцев: «А хорошо, что я на ней не женился» (с. 549) — сродни той, что звучит в письме самого Чехова: «О, какое счастье, что я еще не женат! Какое это удобство!»29. И слово «удобство» очень-старцевское, весьма близкое ему — «Сколько хлопот, однако!» (с. 546).

Или, например, рассказ о собственной раздражительности, звучащий в письме: «…я не в духе, и мне всё время кажется, что русские за обедом говорят глупости и пошлости, и я делаю над собою усилие, чтобы не говорить им дерзостей»30. И эти слова едва ли не в точности воспроизводят ощущение, испытываемое героем в клубе: «…и всё, что в это время говорили, было неинтересно, несправедливо, глупо, он чувствовал раздражение, волновался, но молчал…» (с. 547).

Не будучи моралистом, Чехов не кривил душой, не искал внешних социальных причин к тому, чтобы показать процесс превращения доктора Дмитрия Ионовича Старцева в «языческого бога» по прозванию Ионыч. Писатель правдиво изображал процесс старения человеческой души и самого человека, в каких-то эпизодах рассказа тесно смыкаясь с образом своего героя, доверяя литературному персонажу собственные стыдные мысли и тяжелые доверительные признания.

II

Образ Котика, Екатерины Ивановны Туркиной в не меньшей мере, чем образ доктора Старцева, демонстрирует философские интенции Чехова, раскрывая сложность писательских представлений о жизни и человеческой судьбе.

Характер Котика традиционно рассматривается критикой в контексте семьи Туркиных, становясь персонажной — сценически деятельной — иллюстрацией к образу примитивной и однообразной (как фортепианные гаммы) обывательской жизни города С.

Наоборот, некоторым исследователям образ Котика показался выделенным из среды провинциальной лености и обыденности — критики полагались на прозрение Котика после возвращения из Москвы, на ее пылкие надежды о полной радостей и тревог новой жизни, на готовность любить и быть любимой достойным избранником. Так, В. А. Михельсон относит образ Катерины Ивановны к «светлым образам» рассказа. Своими свободолюбивыми исканиями, страстным желанием убежать из города С. героиня напоминает исследователю чеховских «Трех сестер»31.

Однако в обоих случаях интерпретации образа Котика в критике образ героини оказывался противопоставленным образу Старцева: 1) Старцев, многообещающий земский врач-демократ <--> провинциальный замеханизированный обывательский город С.; или 2) Старцев-обыватель <--> полная надежд на лучшую жизнь Котик.

Между тем, представляется, что ни то, ни другое прочтение не вполне соответствует авторскому замыслу, не в полной мере отражает философские представления писателя о «шутке» жизни-природы.

Уже шла речь о том, что композиция рассказа Чехова в серьезной мере опирается на графически-математическую сетку (2, 3, 4), что текст рассказа исполнен парных сопоставлений (//) и противопоставлений (<-->), зеркальных отражений и зримых повторов (свидание в саду = свидание на кладбище). В этой системе координат образ Котика занимает свое собственное — знаковое — и при этом очень знакомое положение. На сюжетном уровне (в отношениях с доктором Старцевым) жизненная линия Катерины Ивановны ни в одном из смысловых планов не вступает в антитетичные столкновения с линией судьбы Старцева: наоборот, она отчетливо и намеренно уподоблена ей и повторяет (дублирует) ее едва ли не во всех деталях. Чехов словно вырисовывает две параллельные горизонтали, но сдвинутые одна относительно другой во времени, с разными точками отсчета в процессе случающихся (воспроизводимых) событий. Жизненная линия-сюжет Котика проходит те же этапы, что и (под)сюжет доктора Старцева, но «задержана» относительно его начала (исходной точки) на несколько лет.

Условно можно считать, что Старцеву в начале пьесы 22 года, Котику — 18. Разница составляет примерно 4 года, именно настолько Котик «отстает» от Дмитрия Ионовича, таково «запаздывание» в развитии ее сюжетной линии.

Котик — «молодая девушка» (с. 536), ей восемнадцать (с. 537), но повествователь с самого начала рассказа постоянно акцентирует детскость ее поведения. С высоты возраста рассказчика (условно Старцева) Катерина Ивановна видится ребенком, шаловливым и капризным. «Выражение у нее было еще детское и талия тонкая, нежная; и девственная, уже развитая грудь, красивая, здоровая, говорила о весне, настоящей весне» (с. 537). Если пора жизни Котика определяется как весна, то (следуя метеорологической логике) вступление Старцева в самостоятельную жизнь, во врачебную практику можно определить как лето. «Календарные циклы» Дмитрия Ивановича и Катерины Ивановны не совпадают: он вступил в пору зрелости — она еще в ранней юности.

Увлечение музыкой Катерины Ивановны — один из этапов ее формирования как личности, точнее — воспитательно-обучающий процесс, ученический период. Потому игра Котика на рояле определяется повествователем как музыкальные «экзерсисы»32 (упражнения) и изображается как ученическая практика сложных пассажей. «Екатерина Ивановна села и обеими руками ударила по клавишам… <она> играла трудный пассаж, интересный именно своею трудностью» (с. 538). Юная девушка демонстрирует гостям умение, но не чувства, не страсть, до которых она еще не доросла. Потому похвалы, звучащие в ее адрес, героиня принимает с наивным «торжеством» (с. 539), не понимания поощрительной условности выражаемых ей комплиментов.

В этом контексте фраза о Котике — «очень похожая на свою мать» (с. 537) — становится напоминанием о фонвизинском недоросле Митрофанушке (значение имени — «похожий на мать»), тоже обязанном постигать «азы» и «зады» различных «дворянских» наук. Но в отличие от Митрофанушки Котик стремится к учебе, она выражает желание поехать в Москву учиться в консерватории. А на возражение матери восклицает: «Нет, поеду! Поеду! — сказала Екатерина Ивановна, шутя и капризничая, и топнула ножкой» (с. 539), и на словах, и в движении («ножка» — уменьшительно-ласкательное) демонстрируя детскую неуступчивость и ребяческое намерение непременно возразить старшим.

 


29 Из письма Чехова Е. М. Шавровой-Юст из Ниццы от 29 октября (10 ноября) 1897 г.

30 Из письма Чехова А. И. Сувориной из Ниццы от 10 (22) ноября 1897 г.

31 Михельсон В. А. О романах Веры Иосифовны, водевилях Ивана Петровича и пассажах Екатерины Ивановны Туркиных. С. 181–198.

32 «…длинные, томительные экзерсисы на рояле» (с. 540).

 


На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 -На следующую страницу


В РАЗДЕЛЕ:



РЕКЛАМА





При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2019 г.
Политика конфиденциальности