Культура письменной речи - gramma.ru

НАЙТИ

 
ГлавнаяБИБЛИОТЕКА Литературоведение. Критика

«…ЭТО, СУДАРЬ МОЙ, ТАКАЯ ОКРОШКА, ОТ КОТОРОЙ НЕ ПОЗДОРОВИТСЯ»
(две «редакции» рассказа А. П. Чехова «Ионыч»)

(продолжение)

О. В. Богданова,
Санкт-Петербургский государственный университет
доктор филологических наук, профессор


Обращает на себя внимание «избыточное» многосоюзие, которое становится знаком стилистического оформления текста «Ионыча». Речь о том, что почти каждое упоминание о Старцеве неизменно сопровождается союзом «и», который словно бы встраивает героя в ряд всех прочих жителей города С. Так, уже самое первое упоминание героя и введение его в текст осуществлено через посредство союза «и»: «И доктору Старцеву, Дмитрию Ионычу, когда он был только что назначен земским врачом и поселился в Дялиже <…> тоже говорили, что ему <…> необходимо познакомиться с Туркиными…» (с. 536). В доме Туркиных, оказавшись на домашнем концерте, Старцева утомило исполнение пианистки, но по его окончании Дмитрий Ионович произнес: «Прекрасно!— сказал и Старцев, поддаваясь общему увлечению» (с. 539). Другими словами, писатель с первых же строк незаметно, но настойчиво подчеркивает органичность облика и характера Старцева как «приезжим», так и «местным» обывателям города С. (пока без актуализации оценочной аксиологии номинации «обыватель»), того крохотного микромира, который является частью огромного человеческого бытия. И безымянность губернского городка — тому поддержка.

Любопытно, что, не признав истинность изображения жизни в прочитанном повествовании Веры Иосифовны, сам Старцев, подобного герою из ее романа, «одинокому путнику» (sic! «путнику»), по словам автора, «больше года <провел> в трудах и одиночестве» (с. 540). Еще более примечательно то, что встретив через год Котика вновь, Старцев страстно влюбился в нее. И теперь он, подобно романтизированному литературному герою, изливал чувства возлюбленной: «Ради бога, умоляю вас, не мучайте меня, пойдемте в сад! <…> Я не видел вас целую неделю, — продолжал Старцев, — а если бы вы знали, какое это страдание! Сядемте. Выслушайте меня…» (с. 541). И т. д.

Представляется, что Чехов сознательно заставляет Старцева изъясняться столь возвышенным и книжным языком, быть таким пылким и неудержимо страстным, настолько доверчивым и поэтично ранимым. От-литературность речи героя и его поведения, т. е. определенная искусственность, сродни той театральности, которая царит в доме Туркиных, но там разыгрывается шекспировская трагедия («Отелло» — «Умри, несчастная»), здесь — романтическая поэма. Именно в русле традиционной романтической повести и разыграна Котиком шутка со свиданием на кладбище. И, подобно литературному влюбленному, герой, угадывающий несерьезность записки девушки, отправляется ночью на кладбище. «Было ясно: Котик дурачилась. Кому, в самом деле, придет серьезно в голову назначать свидание ночью, далеко за городом, на кладбище, когда это легко можно устроить на улице, в городском саду? <…> Так думал Старцев, бродя в клубе около столов, а в половине одиннадцатого вдруг взял и поехал на кладбище» (с. 542). Герой, с одной стороны, — романтик, с другой — реалист, с одной стороны, понимает абсурдность встречи ночью на кладбище, с другой — все-таки поддается страсти. С одной стороны, пылко любит Котика, с другой — допускает сомнение, размышляя о ней как о «молодом, изящном и, вероятно, чистом существе» (с. 539). Последняя оговорка разрушает образ романтического возлюбленного, как и сомнения-отговорки во внутреннем монологе персонажа относительно того, «что скажут товарищи, когда узнают» (с. 542). Двойственность и неоднозначность героя очевидны, намерение писателя показать сниженность колебаний персонажа неоспоримы, интенция сочувствия и определенная доля иронии в отношении к герою и ночному свиданию бесспорны.

Обыкновенно сцена на кладбище рассматривается исследователями как кульминационная26. Считается, что пережив разочарование на кладбище и осознав тщету земного существования, Старцев вступает на путь омертвения, деградации, превращения из Дмитрия Ионовича в Ионыча. Между тем ситуация на кладбище двойственно-зеркально отражает другое свидание, которое было у Старцева с Котиком. Свидание в саду. Чехов удивительно точно повторяет детали первого (первых) свиданий героев и воспроизводит их отражение в сцене на кладбище. Повествователь открывает, что местом обычного свидания Котика и Дмитрия Ионовича был сад возле дома Туркиных. «У обоих было любимое место в саду: скамья под старым широким кленом» (с. 541), и они часто просиживали на этой скамье, говоря «о литературе, об искусстве, о чем угодно» (с. 541). В описании свиданий в саду используется множественное число, эксплуатируются глаголы несовершенно вида со значением длительности, употребляется выражение «всякий раз» (с. 541) и проч. Причем из множественности этих свиданий в тексте воспроизводится только свиданием вечером, в один из вечеров, который типологически оказывается очень близок несостоявшемуся свиданию на кладбище.

В поисках места свидания — памятник Деметти на городском кладбище — герой Старцев вновь (половину пути) идет пешком. «С полверсты он прошел полем. Кладбище обозначалось вдали темной полосой, как лес или большой сад» (с. 542). На воротах кладбища надпись: «Грядет час в онь же…», словно обозначая переход от времени, когда молодой герой не пил еще слез из чаши бытия, к напоминанию о том, что «вси сущие во гробех, услышат Глас Сына Божия» (надпись на воротах городского кладбища в Таганроге)27.

Герой оказывается на кладбище, и первое, что он видит, «это белые кресты и памятники по обе стороны широкой аллеи и черные тени от них», «кругом далеко было видно белое и черное, и сонные <черные> деревья склоняли свои ветви над белым» (с. 542). Чехов как будто вырисовывает черно-белую гравюру. Однако вскоре насыщает ее красками: «Казалось, что здесь было светлей, чем в поле; листья кленов, похожие на лапы, резко выделялись на желтом песке аллей и на плитах, и надписи на памятниках были ясны» (с. 542). В описании появляются листья любимого героями клена, картина окрашивается желтым цветом и светом, порождающими ясность. В реальности еще не приблизилась полночь, но писатель так раскрашивает контрастную черно-белую гравюру, точно прибавляет ей акварельной яркости дня. Если реальное свидание в саду проходило в сумерках вечера без видимых признаков света, то свидание на кладбище (все под тем же любимым кленом) словно наполняется дневными красками. Возникает стойкое ощущение того, что эти свидания героев сплетены, сопряжены, взаимосвязаны. Повествователь обнаруживает, что фактической разницы между садом и кладбищем нет. И это семантически и метафорически точно соответствует символике райского (загробного) сада или сада как прибежища человека, в котором роль садовника принадлежит Богу. А если вспомнить подчеркнутую контрастность «+» и «–», с которыми изображена жизнь (в городе С.), то чередование черных и белых красок кладбища словно графически имитируют контрасты и оксюмороны реальной жизни горожан.

Даже большой каменный дом Туркиных, в котором «было просторно и летом прохладно» (оксюморон), «половина (!) окон <которого> выходила в старый тенистый сад» (с. 536), обнаруживает перекличку с белой каменной оградой кладбища, высокими каменными воротами и величием надгробных монументов28. Чехов намеренно подчеркивает неброское сходство, используя те же слова и характеристики, к которым он прибегал, рисуя дом Туркиных. Подобно тому, как прежде он выводил ведущим мотивом семейной жизни Туркиных мотив покоя («покойные кресла», «покойные мысли» и др.), так теперь слово покой окрашивает весь эпизод на кладбище. «От плит и увядших цветов, вместе с осенним запахом листьев, веет прощением, печалью и покоем» (с. 543). Подобно тому, как раньше тишину усадебного сада нарушали только звуки «ножей в кухне» (с. 536), так сейчас безмолвие кладбищенского сада разрушают только «шаги Старцева, <которые> раздавались так резко и некстати» (с. 542). Заметим: наречие «резко» содержит корень глагола «резать» (ножом).

 


26 Д. Н. Овсянико-Куликовский одним из первых писал о том, что «эти поэтические строки имеют огромное художественное значение в целом, образуя в нем как бы поворотный пункт» (Овсянико-Куликовский Д. Н. Наши писатели. № 3. Стлб. 270).

27 Киричек М. С. Кладбище старое городское // Таганрог. Энциклопедия. Таганрог: Антон, 2008. С. 392.

28 «Памятник Деметти в виде часовни, с ангелом наверху» (с. 543).

 


На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 -На следующую страницу


В РАЗДЕЛЕ:



РЕКЛАМА





При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2019 г.
Политика конфиденциальности