Культура письменной речи - gramma.ru

НАЙТИ

 
ГлавнаяБИБЛИОТЕКА Литературоведение. Критика

«…ЭТО, СУДАРЬ МОЙ, ТАКАЯ ОКРОШКА, ОТ КОТОРОЙ НЕ ПОЗДОРОВИТСЯ»
(две «редакции» рассказа А. П. Чехова «Ионыч»)

(продолжение)

О. В. Богданова,
Санкт-Петербургский государственный университет
доктор филологических наук, профессор


Чехов-повествователь многократно подчеркивает в рассказе добросердечие «среды», неоднократно повторяет слова о сердечной простоте и открытости с-ского общества. Заметим, что никто из героев рассказа не заговаривает на подобные темы, этот мотив звучит подспудно, невыраженно, в снятой форме. И если выходит наружу, то прежде всего посредством образа самого Старцева. Так, задумываясь о женитьбе на Котике, решаясь сделать ей предложение, Старцев вспоминает о «социальном неравенстве»13. Или он же, оказавшись в первый раз в доме Туркиных, задает «странные» для семьи Туркиных вопросы — например, об обучении Екатерины Ивановны в гимназии или в университете14, тогда как для круга Туркиных привычно и общепринято домашнее воспитание15, с гувернантами и приглашенными учителями (неслучайно в тексте рассказа так мощно звучит (отчасти) иронический — почти фонвизинский16 — мотив воспитания)17. Даже вопрос о печатании или непечатании в журналах романов и повестей Веры Иосифовны вызывает у хозяев и их гостей удивление, и хотя ответ героини в своей прямоте кажется алогичным, но и он отражает привычный порядок вещей для людей высшего круга той поры18.

К моменту работы над рассказом «Ионыч» Чехов только что оставил врачебную практику, но в тексте он удивительно точно и скрупулезно воспроизводит знакомые ему детали и обстоятельства. Среди прочего он, например, описывает «выезд»19 земского врача Старцева и не измышляет, как может показаться, градуированную метафору (пешком, пара лошадей, тройка с бубенцами), но фактологически точно воспроизводит реальность. Другое дело, что Чехов умеет совместить факты реальности и творческий вымысел, детализированную действительность и художественную образность. Так, специалисты свидетельствуют, что в конце ХIХ в. «лекарь без практики обыкновенно путешествует по городу в плохом извозчике или по образу пешего хождения», но «имеющий большую практику <…> лекарь, обычно ездит в фаэтоне, запряжённом парою лошадей, или в маленькой каретке…»20. Т. е. «дорожная» триада Чехова не вымышлена искусственно, но отражает точную наблюдательность писателя над естеством социальной жизни.

Между тем возникает вопрос: зачем Чехов поселил своего героя в Дялиже? зачем повествователю понадобилось, чтобы его герой преодолевал дорогу? Понятно, что автор в качестве героя рассказа мог избрать городского врача, поселившегося непосредственно в городе С., но, по всей видимости, писатель вкладывал определенный смысл в хронотопическое строение текста. И кажется, что ему были важны не сами локусы (Дялиж или город С.), но образ-мотив дороги, пространственный и протяженный хронос, позволяющий ему воплотить (лейт)мотив жизненного человеческого пути, видимых (с помощью «опредмеченного» воплощения) этапов человеческой жизни. Образ извозчичьей коляски, пары или тройки собственных лошадей позволяли Чехову (и современному ему читателю) без лишних слов и долгих описаний представить движение времени, фиксировать те изменения, которые происходили с главным героем, воссоздать иллюзию жизненного пути героя.

В этом плане важной оказывается цифровая символика рассказа — на первый взгляд, случайное и хаотическое чередование многократно повторяемых чисел 2, 3 и 4.

Двоичность (2) событийного ряда задается Чеховым с первых строк. Еще только начиная изложение событий, повествователь сразу выделяет дихотомию «приезжие» <--> «местные», воссоздает двойственную атмосферу «скуки» или «наоборот». «Когда в губернском городе С. приезжие жаловались на скуку и однообразие жизни, то местные жители, как бы оправдываясь, говорили, что, напротив, в С. очень хорошо, что в С. есть библиотека, театр, клуб, бывают балы, что, наконец, есть умные, интересные, приятные семьи, с которыми можно завести знакомства» (с. 536). Впоследствии число 2 будет пронизывать весь текст, то создавая двойственные пары-уподобления, то подчеркивая контрастную антитетичность героев или обстоятельств. Причем эти двоичные сопоставления и противопоставления окажутся философически содержательными и смыслоёмкими: они то сливаются в своем подобии, то расходятся, но неизменно обнаруживают устойчивую парную взаимозависимость, периодически и закономерно подменяя «+» на «–» и наоборот, отражая чеховское понимание неразрывности и взаимосвязи окружающего мира21. Кажется, a priory противостоящие друг другу такие понятия, как жизнь <--> смерть, свет <--> тьма, работа <--> отдых (и мн. др.), в рассказе Чехова оказываются тесно сомкнуты и переплетены, подчеркнуто подменяются один другим. Эта колеблющаяся двоичность отчетливо просматривается, например, в смене цвета в рассказе — попеременное чередование то черного и белого, то белого и черного. Чехов создает философскую картину многообразного и полного противоположностей мира, той действительности, которая в своем диалектическом столкновении творит жизненное многообразие, обеспеченное единством и борьбой со- и противо-положностей.

Число 3 (троичность) искони несет в себе символическое значение развития, движения, динамики. Нумерология этого числа вбирает семантику перспективы и проективности, устремленности вперед и неостановимости движения. Именно это значение прочитывается в троичной поэтапности смены способа передвижения Старцева, указывая на движение жизни героя, на неостановимость проходящих лет, событий, мыслей, чувств, впечатлений — его жизни.

Наконец, подчеркнуто-настойчиво звучит в рассказе число 4, привнося в текст дополнительные философские коннотации. Согласно нумерологии, цифра четыре составляет основу всего сущего — это четыре стороны света, четыре времени года, четыре времени суток и др., о которых неизменно и настойчиво напоминает повествователь, будь то смена времен года (зима, весна, лето, осень), времени суток (утро, день, вечер, ночь), указание на длительность упражнений за роялем («четыре часа») или ночного брожения по городу (практически четыре часа). Даже точность выражения «четверть часа» (с. 541) эксплицирует число 4 и указывает на его темпоральные (циферблатные) слагаемые22. Настойчивое обращение к числу 4 формирует мотив цикличности, неизменного возвращения и повторения, едва ли не графически вырисовывая замкнутую линию геометрического четырехугольника, рамочно обрамляющего (по сути закольцовывающего) жизненную судьбу героя (героев)23.

Очевидно, что «математическая лингвистика» рассказа «Ионыч» неслучайна: она исходно, изначально, фактически затекстово порождает атмосферу повторяемости, возвращаемости, столкновения и слияния, подмены и замены, вытеснения и замещения, отталкивания и притягивания. Цифровое поле рассказа создает рисунок жизненных перипетий героев, вычерчивает хронотопические координаты, аккумулирует множественность происходящих с героями событий, т. е. очерчивает некое бытийное пространство, которое в пределах короткого рассказа репрезентирует долгую человеческую жизнь. Причем не одну (например, доктора Старцева), а — в своей повторяемости — всех и каждого. Вначале — главного героя доктора Старцева, позже его возлюбленной Котика, на background-е любовных отношений — семьи Туркиных. И за этой троичностью — уже атрибутированная повторяемость и логика (все)человеческого существования.

 


13 Внутренний монолог: «Пара ли она тебе? Она избалована, капризна, спит до двух часов, а ты дьячковский сын, земский врач...» (с. 544).

14 «Вы кончили курс в здешней гимназии?» (с. 539).

15 «О нет! — ответила за нее Вера Иосифовна. — Мы приглашали учителей на дом, в гимназии же или в институте, согласитесь, могли быть дурные влияния; пока девушка растет, она должна находиться под влиянием одной только матери» (с. 539). И в приведенной цитате важна как восклицательно-императивная форма ответа-испуга, ответа-отрицания («О нет!»), так и литературная аллюзия к домашнему воспитанию как Митрофанушки Простакова, так и Илюшеньки Обломова.

16 Хорошо известно, что слова «Умри, Денис, лучше не напишешь!» были произнесены кн. Г. А. Потемкиным по поводу первого представления комедии Д. И. Фонвизина «Недоросль», комедии воспитания.

17 Вспомним игровую грамматическую парадигму Ивана Петровича: «Ты идешь по ковру, я иду пока вру, ты идешь пока врешь…» (с. 544).

18 Для сравнения вспомним реальный случай с нежелавшим печататься Ф. И. Тютчевым.

19 По словам специалиста, всегда «земский врач имел собственный выезд».

20 Страшун И. Д. Полвека земской медицины (1864–1914). С. 114.

21 Так, выразительную сопоставительную пару представляют собой образы Старцева и кучера Пантелеймона. Кажется, уподобленные друг другу, находящиеся в со-поставлении, на самом деле в исходной точке эти герои противо-поставлены друг другу — прежде всего как хозяин и слуга, и по ряду иных черт и качеств.

22 Неоднократно повторенные в тексте упоминания о висте тоже «таят» в себе представление о 4: о четырех мастях игральных карт и об обязательности четырех (не более и не менее) игроков.

23 Даже упоминание праздника Вознесения (когда герой впервые приходит в дом Туркиных), в православной традиции со всей обязательностью выпадающего на четверг, на сороковой день после Пасхи, эксплицирует число 4, что современникам Чехова было близко и понятно.

 


На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 -На следующую страницу


В РАЗДЕЛЕ:



РЕКЛАМА





При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2019 г.
Политика конфиденциальности