Культура письменной речи - gramma.ru

НАЙТИ

 
ГлавнаяБИБЛИОТЕКА Литературоведение. Критика

«НАШЕ ОПИСАНИЕ ВЕРНЕЕ…» (А. С. ПУШКИН):
ОБРАЗЫ ПЕТРА И БЕДНОГО ЕВГЕНИЯ В «МЕДНОМ ВСАДНИКЕ»

(продолжение)

О. В. Богданова,
Санкт-Петербургский государственный университет
доктор филологических наук, профессор


Однако не только эпистолярий, но и текст самой поэмы полон эмоционально-оценочных эпитетов и свидетельствует о неоднозначном отношении поэта к событиям декабря 1825 г. Монархист (пусть и сторонник конституционной монархии) Пушкин, подобно многим выдающимся прогрессивным современникам, не был и не мог быть сторонником революционных мер. Он всецело полагался на конституционные и последовательные преобразования.

Потому картина завершения наводнения сравнивается с буйством «свирепой шайки»:

Так злодей,
С свирепой шайкою своей
В село ворвавшись, ломит, режет,
Крушит и грабит; вопли, скрежет,
Насилье, брань, тревога, вой!..

Наводнение приравнивается к разбою («разбойники»), ограблению («ограбленный подвал»).

Потому оценка действий безумца Евгения сопровождается эпитетами негативной аксиологии («взоры дикие», «злой», «волны хищные», «бунтуя злобно», «ужасные мысли»), тогда как образ Петра, «мощного властелина судьбы», опосредован идеей праведного гнева.

Потому угрозе, брошенной Евгением «державцу полумира», предшествуют ремарки автора: «глаза подернулись туманом», вводится сравнение «как обуянный силой черной», речь героя — «шепнул он, злобно задрожав». Едва ли подобные коннотации могут быть сочтены демаркированными: их семантическая образность насыщенна маркерами осуждения и порицания, неприятия и несогласия.

Потому о разгроме восстания ровно и спокойно сказано в строках:

Утра луч
Из-за усталых, бледных туч
Блеснул над тихою столицей
И не нашел уже следов
Беды вчерашней; багряницей
Уже прикрыто было зло.
В порядок прежний все вошло.

Т. е. в реалистическом плане нарратор как будто сообщает о некоем порядке, наведенном (достигнутом) в городе, но в метафорическом плане это суждение прочитывается как то, что багряница (багряная мантия царя) покрыла собою (т. е. победила) «зло», тех самых «злодеев», злых «разбойников», о которых шла речь выше38.

Потому и в финальных строках поэмы в рассказе об одиноком каменистом острове (не)двусмысленно звучит: «Не взросло / Там ни былинки…» — т. е. идеи бунтарства не получили продолжения.

Даже упоминание имени Д. И. Хвостова в контексте двойственной поэтической образности преподносится с долей ощутимой насмешки, нескрываемой иронии — «поэт, любимый небесами», «пел бессмертными стихами» — тогда как современникам была хорошо известна репутация бездарного «певца Кубры», частой мишени для насмешек-эпиграмм, в т. ч. и со стороны Пушкина39.

Между тем обвинить Пушкина в непонимании идей восставших нельзя. Что касается близости декабристам, то сам он писал В. А. Жуковскому: «Я <…> был в связи с большею частью нынешних заговорщиков…»40.

Нота симпатии к участникам событий на Сенатской площади звучит и в тексте, в строках, посвященных утру следующего после «мятежа» дня:

Уже по улицам свободным
С своим бесчувствием холодным
Ходил народ…

Вряд ли подобные слова могут быть транслированы наводнению — скорее речь идет о холодности толпы, людей, не затронутых восстанием и оставшихся равнодушными к случившемуся.

Таково отношение поэта-нарратора к наводнению-мятежу, к буйству // бунту — неоднозначное, осудительное, но и сочувственное.

И за всем этим ощутима трогательная сердечность и теплота в отношении к Евгению.

На протяжении всей поэмы герой многократно, с настойчивым постоянством назван «бедным»: «Бедный, бедный мой Евгений!..», где семантически значимы оба эпитета — и бедный, и мой. Другой, синонимичный ему эпитет — «несчастный» («несчастный» Евгений, его «несчастный век»). Еще более смыслоемко определение — «смятенный [ум]». Писатель будто обнажает заблуждение, смятение, «сон» героя («его терзал какой-то сон»). В сцене «бунта» Евгения подчеркнут мотив случайности — как известно, Кюхельбекер был причислен к рядам бунтарей всего за две недели до восстания. Даже побег бедного Евгения в данном контексте — «И вдруг стремглав / Бежать пустился» — перекликаются с реальными событиями, о которых знал Пушкин и его современники: о попытке Кюхельбекера после поражения восстания бежать за границу41.

Вся стилистика поэмы ориентирована на то, чтобы показать сочувствие необдуманности и выразить сожаление о случайности участия героя в «ужасных событиях»42. Сдвоенный образ героя, наложенные друг на друга проекции Евгения-сумасшедшего и Евгения-благородного, — тому подтверждение. Пушкин мельчайшей нюансировкой деталей и штрихов выразил тончайшее единство и одновременно несовпадающую двойственность героя (героев)43.


38 Образность подобного рода пронизывает многие произведения древнерусской литературы. Например, памятники куликовского цикла, где в разных вариантах повторяется инвариантная метафора о победе в поединке воина-монаха Пересвета над половцем Темир-мурзой (Челубеем): мантия Пересвета покрыла тело поганого.

39 Если обратиться к оде Хвостова «Послание к N. N. о наводнении Петрополя, бывшем 1824 года 7 ноября», то очевидно, что она действительно была в поле зрения поэта: неслучайно устаревшее поэтическое определение «стогны», трижды звучащее в стихотворении Хвостова, оживлено в тексте Пушкина.

40 Пушкин А. С. Собр. соч.: в 10 т. Т. 9. Письма. 1815–1830. С. 223.

41 Узнав из газет, что бежавший после восстания Кюхельбекер был узнан и арестован в Варшаве, А. А. Дельвиг в начале февраля 1826 г. пишет Пушкину письмо, в котором, зная о перлюстрации, утрирует странности «сумасшедшего» Кюхельбекера, желая оправдать его перед «обозревателями»: «Наш сумасшедший Кюхля нашелся, как ты знаешь по газетам, в Варшаве. <…> Говорят, что он совсем не был в числе этих негодных Славян, а просто был воспламенен, как длинная ракета. <…> как от сумасшедшего от него можно всего ожидать, как от злодея — ничего» (выд. мною. — О. Б.).

42 В этой связи весьма показателен рисунок Пушкина на полях рукописи, изображающий Кюхельбекера и Рылеева (вероятно, здесь мог быть изображен другой лицеист, участник восстания — Иван Пущин) на Сенатской площади: весь облик «карандашного» друга-лицеиста источает ощущение его растерянности, потерянности, «бестолковости», смятения и смущения. Осечка реального пистолета — как божий знак, воплощение и подтверждение истиной натуры «бедного» и «несчастного» Вильгельма/Евгения.

43 Причем в традиции мировой и отечественной литературы безумие — не признак снижения, а скорее примета возвышения персонажа. Мотивы сумасшествия и юродства традиционно вбирают в себя коннотации позитивные, философски значимые, поэтически значимые.

 


На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 -На следующую страницу


В РАЗДЕЛЕ:



РЕКЛАМА





При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2020 г.
Политика конфиденциальности