Культура письменной речи - gramma.ru

НАЙТИ

 
ГлавнаяБИБЛИОТЕКА Литературоведение. Критика

«НАШЕ ОПИСАНИЕ ВЕРНЕЕ…» (А. С. ПУШКИН):
ОБРАЗЫ ПЕТРА И БЕДНОГО ЕВГЕНИЯ В «МЕДНОМ ВСАДНИКЕ»

(продолжение)

О. В. Богданова,
Санкт-Петербургский государственный университет
доктор филологических наук, профессор


Подобно лирическому герою стихотворения, душа Евгения «наполнена страстью», «ум сомненьем взволнован». Использование поэтом приема автоцитации позволяет предположить (и утверждать), что его «бедному» герою близки пушкинские строки-мысли:

Цели нет передо мною:
Сердце пусто, празден ум,
И томит меня тоскою
Однозвучный жизни шум.

И в этой междустрочной, почти (не)видимой цитации кроется «тайный» смысл, объяснение того, чем вызван бунт «бедного Евгения» перед лицом Петра во второй части поэмы.

В русле изначально доминирующей в поэме двуплановости и образ Евгения становится у Пушкина «двуликим», двусоставным, носителем двух сущностей. Условно, один Евгений является героем фабульной линии поэмы (ее реальной составляющей), другой Евгений — героем сюжетной линии, собственно (от)литературной. Если один лик воплощает образ мечтательного и наивного влюбленного, теряющего рассудок, не сумевшего перенести страшную потерю, то другой репрезентирует «дум высокое стремленье», оглушен «шумом внутренней тревоги».

Неслучайно, сцене, когда Евгений вновь оказывается на Сенатской площади, предшествует образно-символический ряд, порождающий проекции на начавшийся судебный процесс по делу декабристов. Повествуя о скитаниях Евгения («Он скоро свету стал чужд»), автор снова оживляет символику образа волн:

Мрачный вал
Плескал на пристань, ропща пени28
И бьясь об гладкие ступени,
Как челобитчик у дверей
Ему не внемлющих судей.

Временные координаты событий поэмы — герой появляется в том же месте почти год спустя после наводнения («Дни лета клонились к осени») — незримо восстанавливают календарь событий реальности: череду следствий, допросов, просьб о помиловании, «челобитных» и проч. И рядом, в соседней строчке — почти случайное (по сути — не случайное) упоминание «часового»:

И с ним вдали, во тьме ночной
Перекликался часовой…

Толчком к пробуждению героя от сна-небытия («Ни то ни сё, ни житель света, / Ни призрак мертвый...») становится «случайное» же возвращение героя на высокое крыльцо дома со сторожевыми львами. И этот «полу-наполеоновский, полу-петровский» образ-символ снова переключает регистр: герой «вздрогнул»,

Прояснились
В нем страшно мысли.

Обратим внимание: пред державным Петром оказывается уже не больной сумасшедший, но другой «безумец». Точнее оба, но «бунт» их и угроза «Ужо тебе!..» вбирают кардинально противоположную контентность. Если на уровне одного сюжета (зримого, поверхностного) причина бунта — смерть Параши, боль от потери возлюбленной, то на уровне второго — скрытого, тайного сюжета поэмы — вызов, брошенный самодержавию. И если в первом случае — «злобный шепот» звучит из уст сумасшедшего и его упрек Петру понятен, но абсурдно-беспочвенен (Петр сражался против стихии наводнения, спасал город, но он не смог спасти Парашу; Параша — случайная жертва), то во втором ряду вызов бросает «безумец благородный», безумец, но пронзенный «шумом внутренней тревоги». И последние слова — опять опознаваемая автоцитата: тот «однозвучный жизни шум», который присутствовал в пушкинском стихотворении «Дар напрасный, дар случайный…», герой — безумец, который искал «цели… пред собою».

Т. е. образ Евгения в поэме — это образ-маска, образ-криптоним, в котором наложились и слились два лица и две сущности: бедный (случайный по сути) сумасшедший и высокий (тревожащий автора) безумец. Т. о. так называемый «маленький герой», «маленький человек» Евгений — в нарушение сложившейся в литературоведении традиции — как оказывается, никакого отношения к бунту против Петра и самодержавия не имеет. Это его «призрак», его двойник, его реальный прототип (прообраз) вступает в идейный конфликт с самодержцем. Природа «бунта-возмущения» Евгения (каждого из Евгениев) оказывается глубоко различной.

Кажется, нет никакой нужды привносить уточнения относительно того, кто же тот благородный безумец, которому посвящает поэму Пушкин. Понятно, что речь идет о декабристах, друзьях и знакомцах Пушкина, в числе которых и его близкие лицейские друзья. Между тем поэма подсказывает реальное имя прототипа, истинное имя благородного героя, о котором писал и которому безтитульно посвящал свою поэму Пушкин.

Уже шла речь о том, что Пушкин работал над «Медным всадником» в Болдино, в период с 6 по 31 октября, т. е. в тот самый период, который в его жизни неразрывно и прочно связан с лицейским братством. Однако на тот же самый период падает и еще одна страшная и одновременно счастливая дата — 14 октября29, тот октябрьский день 1827 г., когда по пути из Михайловского в Петербург на почтовой станции Зáлазы Псковской губернии Пушкин случайно встретил узника Вильгельма Кюхельбекера, этапируемого из Шлиссельбургской крепости в Динабургскую.


28 Т. е. ропща против наказания.

29 Пушкин: «15 октября 1827. Вчерашний день был для меня замечателен. Приехав в Боровичи в 12 часов утра, застал я проезжающего в постеле. Он метал банк гусарскому офицеру. Между тем я обедал. При расплате недостало мне 5 рублей, я поставил их на карту и, карта за картой, проиграл 1600. Я расплатился довольно сердито, взял взаймы 200 руб. и уехал, очень недоволен сам собою. На следующей станции нашел я Шиллерова "Духовидца", но едва успел прочитать я первые страницы, как вдруг подъехали четыре тройки с фельдъегерем. "Вероятно, поляки?" — сказал я хозяйке. "Да, — отвечала она, — их нынче отвозят назад". Я вышел взглянуть на них. / Один из арестантов стоял, опершись у колонны. К нему подошел высокий, бледный и худой молодой человек с черною бородою, в фризовой шинели, и с виду настоящий жид -- я и принял его за жида, и неразлучные понятия жида и шпиона произвели во мне обыкновенное действие; я поворотился им спиною, подумав, что он был потребован в Петербург для доносов или объяснений. Увидев меня, он с живостию на меня взглянул. Я невольно обратился к нему. Мы пристально смотрим друг на друга -- и я узнаю Кюхельбекера. Мы кинулись друг другу в объятия. Жандармы нас растащили. Фельдъегерь взял меня за руку с угрозами и ругательством — я его не слышал. Кюхельбекеру сделалось дурно. Жандармы дали ему воды, посадили в тележку и ускакали. Я поехал в свою сторону. На следующей станции узнал я, что их везут из Шлиссельбурга, — но куда же? / Луга».

 


На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 -На следующую страницу


В РАЗДЕЛЕ:



РЕКЛАМА





При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2020 г.
Политика конфиденциальности