Культура письменной речи - gramma.ru

НАЙТИ

 
ГлавнаяБИБЛИОТЕКА Литературоведение. Критика

«НАШЕ ОПИСАНИЕ ВЕРНЕЕ…» (А. С. ПУШКИН):
ОБРАЗЫ ПЕТРА И БЕДНОГО ЕВГЕНИЯ В «МЕДНОМ ВСАДНИКЕ»

(продолжение)

О. В. Богданова,
Санкт-Петербургский государственный университет
доктор филологических наук, профессор


Т. е. обращение к тексту и попытка доработки не вошедшего в окончательную редакцию «Бахчисарайского фонтана» посвящения Н.Н.Р. психологически релевантны состоянию и настрою Пушкина той поры и находятся в контексте тех размышлений и раздумий, которые владели поэтом в период работы над «Медным всадником».

Таким образом, по прочтении «Вступления» становится ясным, зачем Пушкину была нужна на первый взгляд странная многочастность поэмы. Конструктивный принцип композиционного включения «Предисловия» и «Примечаний» состоял в том, что они становились теми вспомогательными (но по сути существенными и смыслоемкими) подразделами, которые, с одной стороны, создавали кольцевое обрамление текста, замыкая его в рамках емкой поэтической метафоры, с другой — оказывались содержательно «необязательным», но действенным способом «подсказки», дезавуировали те знаки-сигналы, которые позволяли эксплицировать глубинный подтекстовый (или надтекстовый) пласт поэмы.

Как уже было сказано, образная символика Пушкина восходила в своих истоках к «Морю» П. А. Вяземского20, при этом связь эта была опосредованной. Со всей очевидностью замысел «Медного всадника» не вынашивался долго и взвешенно — скорее всего он был предуготовлен размышлениями об истории Петра, о бунте Пугачева, над которыми работал Пушкин, был непосредственно спровоцирован наводнением 17(29) августа 1833 г., когда поэт покидал Петербург для «служебного поручения» (поездка в Оренбург и Казань) накануне второй Болдинской осени и оказался — «ко времени». Образная символика стихотворения «Море» составляла идейный фон, своеобразный background, который актуализировался совокупностью обстоятельств внешних и внутренних, отошедших в прошлое и пробужденных текущими событиями и датами. Бунт природы, морской стихии оказался в данный момент созвучным пушкинскому миронастроению, пробудил поэтическую апелляцию к событиям недавней истории («свежо воспоминание»), насытил символическими красками «мрачное предание» («печальну повесть»), обострил «сердечное страдание» («печален будет мой рассказ»). В одной из черновых тетрадей Пушкин писал: «Печальну повесть сохранить / Я дал тогда же обещанье…» — или как вариант: «Тогда же дал я обещанье / Стихам поверить сей рассказ…»21. Теперь же наложение и пересечение всех этих «условий» требовало своей реализации в тексте создаваемой поэмы.

Основной сюжет «петербургской повести», ее сюжетная канва разворачивается в «Части первой» и «Части второй». В них — вне сюжетной корреляции со вступлением — кажется, разворачивается иной, не связанный с Петром и по-своему самостоятельный событийный ряд, описывающий картину наводнения и воссоздающий судьбу бедного Евгения. Между тем и эти две части «повести» (собственно сюжетный рассказ) распадаются на два самостоятельных подсюжета: с разным событийным наполнением (бунт природы и бунт Евгения) и разными главными героями.

Обыкновенно проблема «личность и государство» решается исследователями на материале поэмы в системе взаимоотношений образов Петра и Евгения. Однако, как показывает текст, битва (сражение) за город разворачивается посредством другой пары героев — Петра и стихии, Петра и реки, Петра и волн. Евгений же оказывается вне битвы-сражения, он только ее случайный свидетель. Если Петр, оказавшийся в первой части поэмы в центре стихийных событий, возвышается над наводнением, над разбушевавшимися водными потоками — «над возмущенною Невою / Стоит с простертою рукой», словно бы отдавая приказ к наступлению, то бедный Евгений, «страшно бледный», «как будто околдован, / Как будто к мрамору прикован, / Сойти не может…» с оседланного им льва.

Уже во «Вступлении» Петербург как бы вскользь, почти случайно был назван «военной столицей». В «Части первой» этот образ реализован и воплощен — в картине наводнения «война» разворачивается на Петровской22 площади, с возвышающимся в ее центре Петром на вздыбленном коне. Петр-самодержец вступает в противоборство со стихией:

Нева вздувалась и ревела,
Котлом клокоча и клубясь,
И вдруг, как зверь остервенясь,
На город кинулась.<…>

Картина наводнения обретает черты метафорического бунта: природа, море, река взбунтовались, подъем воды определяется как осада и приступ («Осада! приступ!»), на город наступают «злые волны». И тогда как толпы обывателей-зевак, еще недавно любовавшихся «брызгами, горами и пеной разъяренных вод», разбежались, Петр (наоборот) «дислоцирован» Пушкиным внутри, в центре и во главе мистического сражение. Однажды отвоевавший дикие лесные берега у природы, Петр снова вступает в бой: «…кругом, / Как будто в поле боевом, / Тела валяются…» И, несмотря на великие потери («все гибнет»), Петр и теперь отважно руководит битвой-сражением, указуя протянутой рукой на взбунтовавшегося врага-стихию в попытке защитить свой город.

При этом признаки-сигналы двойственности картины сражения Пушкин не только не снимает, но переводит их в плоскость не документализации, но поэтизации.

В ходе повествования Пушкин тонко совмещает реальное и символическое, природное и социальное, былое и нынешнее. Если в начале первой части повествователь говорил о ноябрьской поре («Дышал ноябрь осенним хладом…», т. е. хронотоп поэмы был маркирован датой стихийного наводнения — 7 ноября), то вскоре в тексте появляются (при)знаки социальной бури, символизированной в природном явлении, — и дата событий словно (под)меняется. Осень как будто уступает место зиме. К строке «И бледный день уж настает…» Пушкин дает примечание: «Мицкевич прекрасными стихами описал день, предшествовавший петербургскому наводнению, в одном из лучших своих стихотворений — Oleszkiewicz. Жаль только, что описание его не точно. Снегу не было — Нева не была покрыта льдом <…>». Нарратор сознательно переключает регистр — он отходит от ноября и заставляет вспомнить другой «ужасный день», декабрьский, со снегом на мостовых и льдом на реке. И теперь символический хронотоп обретает иную датировку — 14 декабря. Сражение разворачивается как бы в двух пластах, на двух уровнях, в двух временных координатах.

Вскоре поэтическая подмена хронотопа осуществляется и на уровне возникающего в тексте образа российского императора.

В первоначальных набросках упоминание об императоре Александре I, появившемся на балконе Зимнего дворца, в одном из вариантов рукописи сопровождалось дефиницией «…тот страшный год / Последним годом был державства / Царя…», в другом варианте — «В тот грозный год / Царь Александр еще со славой / Россией ведал…» Окончательный вариант, вошедший в текст поэмы, —

В тот грозный год
Покойный царь еще Россией
Со славой правил…

Появляется прозаизированный, не-поэтичный эпитет «покойный». Но именно он напоминает и о неожиданной смерти Александра I, и о последующих драматических событиях престолонаследования, и о трагических обстоятельствах стихийного бунта 14 декабря. Казалось бы, весьма точный и правдивый признак — покойный — перерастает границы эпитета и метафорически вырисовывает иные координаты места и времени, создавая исторический скачок вперед, к «ужасным» событиям, последовавшим год спустя после наводнения. Исторический фон событий двоится и дробится, разламывается и разделяется (7 ноября 1824 г. // 14 декабря 1825 г.). Звучащие вслед за «передатировкой» в «Примечании» имена царских генералов — Милорадовича и Бенкендорфа, только эти два имени и никакие другие — со всей случайной неслучайностью, документальной правдивостью и символизированным историзмом локализуют события поэмы в пределах (бунта на) Сенатской площади. Милорадович — как жертва трагического выстрела Каховского, Бенкендорф — как один из самых активных участников следствия по делу декабристов. Их имена создают новое, обрамляющее событийный локус кольцо, словно бы очерчивая границы начала и конца стихийного бунта (воды ли, людей ли) и одновременно ограничивая события пределами Петровской площади. В поэме-повести Пушкин пишет о «буйстве», которое развернулось по всему городу, однако его сконцентрированность вокруг памятника Петру задана композицией поэмы и ее структурными доминантами.

 


20 Понятно, что связь образа моря (водной стихии) и народного восстания (мятежа) не была найдена Вяземским, ее над-авторский, над-личностный контент очевиден.

21 ПД 845. Л. 9.

22 Название площади после установки на ней памятника Петру.

 


На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 -На следующую страницу


В РАЗДЕЛЕ:



РЕКЛАМА





При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2020 г.
Политика конфиденциальности