Культура письменной речи - gramma.ru

НАЙТИ

 
ГлавнаяБИБЛИОТЕКА Литературоведение. Критика

САМЫЙ ЧЕХОВСКИЙ РАССКАЗ И. БУНИНА
(«Господин из Сан-Франциско»)

(продолжение)

О. В. Богданова,
Санкт-Петербургский государственный университет
доктор филологических наук, профессор


Обстоятельства грустной (хотя очень в духе самого Чехова) «комедии», которая развернулась вокруг доставки тела «домой, в могилу» (как сказано в тексте рассказа), не могла оставить Бунина равнодушным. Надо полагать, Бунин много и мучительно думал об обстоятельствах смерти великого русского писателя и приходил к мысли о том, что безымянность главного героя рассказа, названного господином из Сан-Франциско, более других характеризует его как человека – просто человека, не «маленького», не «большого», ни с древней кровью, ни без нее, в меру хорошего и в меру эгоистичного, но главное – человека. И завуалированность иностранным происхождением, далекой страной не замутняла (для Бунина и, вероятно, для современников) воспоминания об очень сходных обстоятельствах смерти другого человека (других людей)22.

Мелких крупиц, которые явно указывают на сопоставимость реальных и выдуманных обстоятельств, в тексте рассказа Бунина рассыпано множество.

Взять хотя бы нумерацию «самого маленького и самого плохого» номера в отеле на Капри, в который было положено тело господина из Сан-Франциско. Бунин четырежды на трех страницах назвал его номер – 43 («принесли к сорок третьему номеру длинный ящик из-под содовой воды»), при этом дважды в одном абзаце. Странность этого обстоятельства не может не привлечь внимания: какая в сущности разница, каким мог быть номер этой жалкой и сырой комнатушки?

Однако, заглянув в тот или иной нумерологический словарь или словарь символов, легко обнаружить, что число 43, по словам специалистов, указывает на тайну посмертного преобразования: «Твердь, к которой мы привыкли и приросли в виде нашего тела, разрушается и преобразуется в нечто». В представлении нумерологов число 43 (4-3) знаменует собой переход на более низкий уровень сознания и указывает на разрушение многомерного физического тела. Эти же цифры в своей сумме 4+3=7 заключают тайну числа, имеющего составляющие разных пространственных структур с разным течением времени. И подобных (более или менее сложных и запутанных) трактовок можно найти множество. Но знал ли Бунин, когда писал свой рассказ, о значении числа 43? Может быть, и знал. Но, кажется, он настойчиво повторял число 43 потому, что в его памяти, в его сознании бился номер «печально знаменитого вагона Д-1734», в котором те же цифры были представлены и своей суммой, и своей разницей, и сами по себе – 1734.

Другим обстоятельством, вызывающим «чеховские» ассоциации становится «восточность» всей картины рассказа и, в первую очередь, портрета господина из Сан-Франциско. «Сухой, невысокий, неладно скроенный, но крепко сшитый, расчищенный до глянца и в меру оживленный, он сидел в золотисто-жемчужном сиянии этого чертога за бутылкой янтарного иоганнисберга, за бокалами и бокальчиками тончайшего стекла, за кудрявым букетом гиацинтов. Нечто монгольское было в его желтоватом лице с подстриженными серебряными усами, золотыми пломбами блестели его крупные зубы, старой слоновой костью – крепкая лысая голова». Казалось бы, что может быть общего во внешности господина из Сан-Франциско и портрете Чехова, хорошо известного по ряду фотографий.

Между тем в тексте записных книжек «О Чехове» Бунин многократно (применительно к самому Чехову, к его матери и его братьям) припоминает восточные черты их лиц. Бунин пишет: «Печальная, безнадежная основа его <Чехова> характера происходила еще и от того, что в нем, как мне всегда казалось, было довольно много какой-то восточной наследственности, – сужу по лицам его простонародных родных, по их несколько косым и узким глазам и выдающимся скулам». В другом фрагменте: «У Чехова в характере все было от матери (азиатки)». Еще: «Портреты деда, бабки, отца, дяди – мужики. Женщины широкоскулы, рты без губ, – монголки. <…> все широкоскулые». «…брат Николай, настоящий монгол». О самом Чехове: «губастый, башкирский малый». Позже: «Монгольское у матери и у Николая, и у самого Чехова». Более детально: «…будучи всего сорока лет, он уже стал похож на очень пожилого монгола своим желтоватым, морщинистым лицом». И только глядя на фотографии после 1897 года, Бунин восклицает: «А потом: какое стало тонкое лицо!».

Наблюдая обилие восточных черт, которые присутствуют в воспоминаниях Бунина, можно понять, что мысль об особенностях внешности чеховской семьи не оставляла его. Кажется, создавая портрет своего безымянного героя, писатель как будто припоминает эти восточные черты.

Малосущественным и неважным может быть сочтено упоминание «янтарного иоганнисберга», присутствующего в приведенной выше цитате. Но если уточнить и понять, что Бунин приводит название рейнского вина, производимого в окрестностях известного немецкого курорта Johannisberg, сопоставить эту деталь с лечением Чехова на Шварцвальдском (Schwarzwald) курорте, вспомнить последний бокал шампанского и сказанные по-немецки слова «Ich sterbe... <Я умираю…>»23, то и эта деталь может оказаться существенной.

Среди деталей-крупиц, напоминающих о Чехове, может оказаться и упоминание о кофе и бульоне, которые попивал на «Атлантиде» господин из Сан-Франциско. И если упоминание кофе может пройти в тексте незамеченным, то слово «бульон» («подкрепляться бутербродами с бульоном») останавливает на себе внимание знакомых с записками Бунина «О Чехове». Именно бульон (по воспоминаниям Бунина) любил пить днем Чехов и рекомендовал так же поступать Бунину. «Чудесная вещь. Я, когда работаю, ограничиваюсь до вечера только кофе и бульоном. Утром – кофе, в полдень – бульон. А то плохо работается…».

Казалось, проходной и вымышленной должна быть фраза: «Испытав много унижений, много человеческого невнимания, с неделю пространствовав из одного портового пакгауза в другой…» – однако именно через неделю тело Чехова было доставлено в Москву.

Причиной смерти Чехова принято считать туберкулез (чахотку), тогда как смерть господина из Сан-Франциско случается по иной причине. Между тем доктор Э. Шверер, лечивший Чехова в Баденвейлере, после его смерти выступил в местной печати и выдвинул предположение, что, наряду с болезнью легких, у писателя было больное сердце: «Он лечился у меня три недели, но в первый же день, осмотрев его, я выразил опасение в связи с его больным сердцем, которое значительно хуже легкого. Господин Чехов был удивлен: "Странно, но в России никто и никогда не говорил мне о больном сердце". Он не поверил мне, я это понял...». Его же слова: «До наступления кризиса я был уверен, что его жизнь еще продлится несколько месяцев, и даже после ужасающего припадка во вторник состояние сердца еще не внушало больших опасений...». Таким образом, смерть бунинского героя от сердечного приступа могла, кроме художественных, иметь и свои реальные предпосылки. Тогда как «отсутствие воздуха», о котором говорилось выше, с точки зрения метафорической, в рамках рассказа «Господин из Сан-Франциско», может быть, стало бы даже более емким и выразительным, но слишком прямо указывающим на Чехова.

И такого рода деталей, более или менее существенных, известных и малоизвестных, в тексте Бунина множество. Но Бунин сознательно приглушает их, прячет за россыпью других деталей, отвлекая от имени Чехова и вместе с тем – не забывая о нем. Он словно бы следует наказу Чехова – не произносить надгробных речей24, а может быть, его прижизненному творческому завету – «быть в работе до аскетизма правдивым и простым» («О Чехове»).

 

PS: Едва ли не все пьесы Чехова имеют свой привычно-«циничный» сюжет: завязка (появление героев и чаепитие, как вариант — «испить кофею»), кульминация (т. н. «выстрел», нередко смерть некоего героя), развязка (снова чаепитие, снова застолье). Жизнь закончилась, но жизнь продолжается… Вслед за Чеховым Бунин расслышал грустно-печальные ноты в этом торжестве жизни.


22 «Множественность» подобных случаев демонстрировала и газета «Киевлянин»: «Еще до приезда поезда в Петербург на Варшавский вокзал, журналисты столичных и провинциальных газет обратились к господину начальнику вокзала Пыменову с вопросом: "На какой перрон прибудет траурный вагон с гробом великого певца земли русской?" Начальник переспросил: "Чехов?" И ответил уже со знанием дела: "Да, кажется, есть такой покойник. Впрочем, точно не знаю, ибо их у меня в поезде два"».
23 О. Книппер-Чехова: «Пришел доктор, велел дать шампанского. Антон Павлович сел и как-то значительно, громко сказал доктору по-немецки (он очень мало знал по-немецки): "Ich sterbe". Потом повторил для студента или для меня по-русски: "Я умираю". Потом взял бокал, повернул ко мне лицо, улыбнулся своей удивительной улыбкой, сказал: "Давно я не пил шампанского...", покойно выпил все до дна, тихо лег на левый бок и вскоре умолкнул навсегда».
24 Газета «Русская мысль» сообщала об этом: «Долго ждали речей, даже когда гроб был уже засыпан. Но передали, что покойным было выражено желание, чтоб над его могилой не было речей. Двое-трое ораторов из необозримо огромной толпы сказали заурядные слова, досадно нарушившие красноречивое молчание, которое было так уместно над свежей могилой грустного певца сумеречной эпохи».

 


На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 -


В РАЗДЕЛЕ:



РЕКЛАМА





При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2020 г.
Политика конфиденциальности