Культура письменной речи - gramma.ru

НАЙТИ

 
ГлавнаяБИБЛИОТЕКА Литературоведение. Критика

САМЫЙ ЧЕХОВСКИЙ РАССКАЗ И. БУНИНА
(«Господин из Сан-Франциско»)

(продолжение)

О. В. Богданова,
Санкт-Петербургский государственный университет
доктор филологических наук, профессор


Критиков, пишущих о «Господине из Сан-Франциско», умиляет один из заключительных – опять же по сути «вставных», «несущественно-существенных» – эпизодов, когда Бунин дает описание двух абруццских горцев, спускающихся по древней финикийской дороге от Анакапри. «Шли они – и целая страна, радостная, прекрасная, солнечная, простирались под ними: и каменистые горбы острова, который почти весь лежал у их ног, и та сказочная синева, в которой плавал он, и сияющие утренние пары над морем к востоку, под ослепительным солнцем, которое уже жарко грело, поднимаясь все выше и выше, и туманно-лазурные, еще по-утреннему зыбкие массивы Италии, ее близких и далеких гор, красоту которых бессильно выразить человеческое слово». Кто-то даже приводит слова самого Бунина, который вспоминал: «…Взволновался я и писал даже сквозь восторженные слезы только то место, где идут и славословят Мадонну запоньяры». А итогом приведения этой цитаты и красивейшей картины природы, открывающейся перед взором горцев, становится заключение о том, что «Бунин противопоставляет фальшь богатства естественному простодушию простых людей».

Однако, если опереться непосредственно на текст рассказа, а не на воспоминания, которые самим писателем уже были поставлены под сомнение, то складывается впечатление, что слезы Бунина в момент написания этого фрагмента были связаны не с восторгом перед красотой природы Капри и не с простодушием и естественностью описываемых героев, а той «несправедливостью», тем равнодушием, которые царят в мире, той незащищенностью и, в конечном счете, одиночеством человека, который трудился всю жизнь, который в какую-то минуту решил передохнуть, который собирался еще только начать жить, но который теперь вдруг оказался вынужденным «настойчиво бороться со смертью <…> так неожиданно и грубо навалившейся на него» и бороться безрезультатно. Человек умер, а жизнь продолжается, беззаботная, бесцеремонная, прекрасная14.

Бунин изображает, кажется, действительно красивую сцену преклонения горцев перед скульптурой Богоматери: «На полпути они замедлили шаг: над дорогой, в гроте скалистой стены Монте-Соляро, вся озаренная солнцем, вся в тепле и блеске его, стояла в белоснежных гипсовых одеждах и в царском венце, золотисто-ржавом от непогод, матерь божия, кроткая и милостивая, с очами, поднятыми к небу, к вечным и блаженным обителям трижды благословенного сына ее. Они обнажили головы, приложили к губам свои цевницы – и полились наивные и смиренно-радостные хвалы их солнцу, утру, ей, непорочной заступнице всех страждущих в этом злом и прекрасном мире, и рожденному от чрева ее в пещере Вифлеемской, в бедном пастушеском приюте, в далекой земле Иудиной...». Однако описание спорно и неоднозначно. Если Бунин действительно хотел выразить восторг (свой и героев), то зачем ему нужно было уточнять, что «белоснежные <…> одежды» мадонны были «гипсовые», без этого определения (художественного эпитета, конечно) вполне можно было обойтись. Но его «материальность» – указание на гипс – привносит черты искусственности и недолговечности. Тот же вопрос возникает и в связи с изображением «царского венца». Слово «царственный» было многократно «дискредитировано» художником в ходе повествования. Образ «венца» в ироничной тональности появлялся неоднократно (в том числе и применительно к образу господина из Сан-Франциско), но ближе по тексту – в описании «умелой горничной бельгийки», на голове которой был «крахмальный чепчик в виде маленькой зубчатой короны». Между тем в описании мадонны Бунин еще более конкретен и точен – он называет венец «золотисто-ржавым». Несомненно, что и герои, и сам рассказчик должны были в такой восторженный момент вглядеться в главное, в образ мадонны, и «не заметить» ржавчины, но Бунин упоминает ее, да еще и в соседстве с золотом, и, со всей очевидностью, делает это осознанно. Он, в отличие от наивных и простодушных простолюдинов, не видит в богоматери заступницу и спасительницу. Но даже если бы и видел, он не позволяет себе забыть о злобе и зависти, горе и слезах, постигших ее, по сути – тоже не защищенную и одинокую. Неслучайно, говоря о месте рождения бога-сына, Бунин избирает из возможных поименований «землю Иудину», хотя и здесь он мог воспользоваться одним из синонимов (например, землю Иудейскую). Однако он акцентирует имя Иуды – и хотя речь идет об ином Иуде, не Иуде-предателе, но маркированное в христианском сознании имя заставляет пробудить ассоциацию прежде всего о «тридцати серебряниках», а не о правителе.

Итак, внимательное прочтение рассказа «Господин из Сан-Франциско» свидетельствует о том, что Бунин пишет не о погибели мира западного, буржуазного, капиталистического, а о погибели мира человеческого – надсоциального, наднационального, надматерикового. На примере жизни и смерти господина из Сан-Франциско он задумывается о человеческой судьбе вообще, об одиночестве, о незащищенности и забытости в мире любого человека15.

 

Между тем остается вопрос: почему же рассказ о господине из Сан-Франциско можно назвать «самым чеховским»? Причин к тому много. И одна из них – умение Бунина по-чеховски взглянуть на мир человеческий, глазами писателя-врача увидеть проблемы жизни (и смерти).

Размышления в «Господине из Сан-Франциско» о человеке сродни чеховским мыслям, которые зафиксировал Бунин в своих записках-воспоминаниях «О Чехове». В одной из записей Бунин рассказывает о Чехове: «Еще гимназистом он пишет младшему брату Мише по поводу того, что тот назвал себя "ничтожным и незаметным братишкой", когда Антоше было всего 17 лет, а Мише – 12: "– Ничтожество свое сознаешь? Не всем, брат, Мишам быть одинаковыми. Ничтожество свое сознавай, знаешь где? Перед Богом, пожалуй, перед умом, красотой, природой, но не перед людьми, среди людей нужно сознавать свое достоинство. Ведь ты не мошенник, честный человек? Ну, и уважай в себе честного малого и знай, что честный малый не ничтожество. Не смешивай "смиряться" с "сознанием своего ничтожества"». А через несколько страниц Бунин приведет еще одну чеховскую мысль, очень близкую, еще более лаконично изложенную: «Есть большие собаки и есть маленькие собаки, но маленькие не должны смущаться существованием больших: все обязаны лаять – и лаять тем голосом, какой Господь Бог дал».

Другая мысль – о человеческом одиночестве – пронизывающая рассказ «Господин из Сан-Франциско», тоже звучит в записках Бунина о Чехове. Делая выписки теперь уже из чеховских записных книжек, Бунин выделяет: «Замечательная есть строка в его <Чехова> записной книжке: – Как я буду лежать в могиле один, так в сущности я и живу один…».

Сам Бунин писал: «Случалось, что во мне находили "чеховское настроение"». И это так. Бунин наследовал Чехову, и хотя он традиционно причисляется к писателям начала ХХ века, по сути он остается писателем века ХIХ-го. Прав М. Алданов, когда говорит: «Россия поняла, оценила, превознесла Чехова и Бунина, назвала их последними классиками». Потому и сам Бунин, вслед за Чеховым, прощаясь с оставшимся позади прошлым, оплакивая прежнюю Россию, пробуждая в сознании образ утраченного поместья или вырубленного помещичьего сада, вспоминает только запах, но этот запах у него неизменно по-чеховски «антоновских яблок».



14 Все последние эпитеты были использованы Буниным применительно к сверчку, который в ночь смерти господина из Сан-Франциско пел под распахнутым окном его сырого номера.
15 Хотя отношение Бунина к человеку было далеко не однозначным. В 1919 году в «Окаянных днях» Бунин описывал: «…шел и думал, вернее чувствовал: если бы теперь и удалось вырваться куда-нибудь, в Италию, например, во Францию, везде было бы противно – опротивел человек! Жизнь заставила так остро почувствовать, так остро и внимательно разглядеть его, его душу, его мерзкое тело. Что наши прежние глаза, – как мало они видели, даже мои!»

 


На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 -На следующую страницу


В РАЗДЕЛЕ:



РЕКЛАМА





При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2020 г.
Политика конфиденциальности