Культура письменной речи - gramma.ru

НАЙТИ

 
ГлавнаяБИБЛИОТЕКА Литературоведение. Критика

САМЫЙ ЧЕХОВСКИЙ РАССКАЗ И. БУНИНА
(«Господин из Сан-Франциско»)

(продолжение)

О. В. Богданова,
Санкт-Петербургский государственный университет
доктор филологических наук, профессор


Неожиданным образом – совершенно немотивированно, т. к. герой и его семья уже не могут пойти на экскурсию, а те, кто приехали «на Капри именно с этой целью, еще спали по гостиницам» – в повествование теперь уже о мертвом господине из Сан-Франциско врывается размышление о Тиберии (Тиверии): «На этом острове, две тысячи лет тому назад, жил человек, совершенно запутавшийся в своих жестоких и грязных поступках, который почему-то забрал власть над миллионами людей и который, сам растерявшись от бессмысленности этой власти и от страха, что кто-нибудь убьет его из-за угла, наделал жестокостей сверх всякой меры, – и человечество навеки запомнило его…». Тиберия не просто запомнили «навеки», его именем назвали гору, посмотреть которую «со всего света съезжаются» путешественники, чтобы увидеть «остатки того каменного дома, где он жил на одном из самых крутых подъемов острова». Избегая морализаторства, Бунин не напоминает (в параллель) о том, что от господина из Сан-Франциско даже имени не осталось, но (привычно теперь уже для рассказа) завершает рассказ о Тиберии картиной не-настоящности, театральности того острова-материка, на котором разворачивались события11.

Уже прежде при изображении Капри у автора звучала некая «театральная» нота. Так, он описывал первые впечатления господина из Сан-Франциско, сошедшего с «жалкого суденышка» за землю Капри, и отмечал детали «липкой набережной», замечал «крохотных осликов в двуколках», наблюдал «отряды мелких солдатиков, шагающих куда-то с бодрой и вызывающей музыкой», да и о самом господине говорил, что он ступил на «маленькую, точно оперную площадь», «как по сцене пошел <…> господин из Сан-Франциско». И вот теперь, не завершая, а именно уходя от очевидных итогов о сущности людской памяти и тиране Тиберии, а по сути – все еще о главном герое рассказа, повествователь снова вспоминает о «маленьких мышастых осликах под красными седлами» и переходит к рассказу о Лоренцо, еще одном «беззаботном гуляке и красавце», который принес на местный рынок «и уже продал за бесценок двух пойманных им ночью омаров <…> и теперь мог спокойно стоять хоть до вечера, с царственной повадкой поглядывая вокруг, рисуясь своими лохмотьями, глиняной трубкой и красным шерстяным беретом, спущенным на одно ухо». В этом описании «картинной позы», «рисования», «царственной повадки», уточнения «без всякого дела» и последующего замечания о том, что Лоренцо «знаменит по всей Италии», заключено продолжение авторских мыслей об избирательности и прихотливости человеческой памяти, вечности и мгновении, тысячелетиях и годах, судьбе человечества и жизни отдельного человека.

И это именно так – судьба человечества, цикл человеческой жизни. Вернемся еще раз к началу повествования и вспомним, кажется, весьма странную фразу о том, что 58-летний герой «только что приступал к жизни», что он возлагал «все надежды на будущее». Герой собирался начинать жить. Отсюда его почти юношеское внимание к себе, к своей внешности, та тщательность, с которой он подходил к своему отражению в зеркале. Зная о его возрасте, автор тем не менее говорит о нем в начале круиза на «Атлантиде»: «Смокинг и крахмальное белье очень молодили господина из Сан-Франциско». Мысли, которые посещают героя, это мысли о любовном приключении, о «любви молоденьких неаполитанок» («пусть даже и не совсем бескорыстной»). Он внимательно следит за влюбленной парой на пароходе. Его, моложавого, «в серых гетрах на лакированных ботинках», привлекает «знаменитая красавица, высокая, удивительного сложения блондинка с разрисованными по последней парижской моде глазами» – господин из Сан-Франциско «все поглядывал» на нее, стоявшую возле него.

Однако сложные перипетии круизной жизни, дурная погода, перемена планов и отелей, сильная качка, «вавилонское столпотворение» людей, «иерихоновы трубы» грохота и шума – все это угнетает господина из Сан-Франциско, лишает его сил. «Господин и госпожа из Сан-Франциско стали по утрам ссориться», – говорит повествователь. Теперь, даже отмечая «крепкое <…> тело» господина, автор добавляет – «старческое». Отправившийся в путешествие для наслаждения, для веселья и радости, обманутый надеждами (или жизнью), теперь «господин из Сан-Франциско, чувствуя себя так, как и подобало ему, – совсем стариком, – уже с тоской и злобой думал обо всех этих "Royal", "Splendid", "Excelsior" и об этих жадных, воняющих чесноком людишках, называемых итальянцами; раз во время остановки, открыв глаза и приподнявшись с дивана, он увидел под скалистым отвесом кучу таких жалких, насквозь проплесневевших каменных домишек, налепленных друг на друга у самой воды, возле лодок, возле каких-то тряпок, жестянок и коричневых сетей, что, вспомнив, что это и есть подлинная Италия, которой он приехал наслаждаться, почувствовал отчаяние...».

Между тем, прибыв на Капри, расположившись в отеле, немного отдохнув, герой (как и любой человек) снова как будто обретает силы. Когда в отеле на Капри он собирается к ужину и вспоминает красавицу-танцовщицу («Эта Кармелла, смуглая, с наигранными глазами, похожая на мулатку, в цветистом наряде <…> пляшет, должно быть, необыкновенно»), то одно только ожидание приятной встречи с девушкой (как он выяснил, незамужней) делает его свежее, подтянутее: потому автор подмечает, как он «бодро» вышел из своей комнаты. Рассказывая о том, как тщательно готовился герой к выходу: «Выбрившись, вымывшись <…> он, стоя перед зеркалами, <…> натянул <…> кремовое шелковое трико, а на сухие ноги с плоскими ступнями – черные шелковые чулки и бальные туфли, приседая, привел в порядок высоко подтянутые шелковыми помочами черные брюки и белоснежную, с выпятившейся грудью рубашку, вправил в блестящие манжеты запонки…» – наблюдая, как он «повсюду зажег свет», повествователь прибавляет – «точно к венцу готовился».

Мотив свадьбы, исподволь, издалека начавшийся формироваться с пары «влюбленных», что повстречались герою на корабле, усиленный вздохами, мечтами и грезами его дочери «с нежнейшими розовыми прыщиками возле губ и между лопаток, чуть припудренных», очарованной «необычным», «некрасивым» азиатским принцем, теперь этот мотив достиг и самого господина из Сан-Франциско. Но неожиданно – вдруг – он превратился в мотив свадьбы со смертью. Неслучайно, по пути в обеденную залу отеля (в «коридорах» и «проходах», как это было на протяжении всего рассказа) господин из Сан-Франциско, разряженный как франт, как жених, нагоняет не молодую красавицу, а «декольтированную старуху», «сутулую, с молочными волосами <…> в светло-сером шелковом платье», которая «поспешала изо всех сил, но смешно, по-куриному…»12.

И этот «внутренний», «скрытый» сюжет действительно оказывается сродни размышлениям о «судьбах мира» (почти как в самом начале о «судьбах… народов») и потому от Тиберия (или через Тиберия) повествователь вновь возвращается к господину из Сан-Франциско. Всю жизнь трудившийся «господин» (здесь это слово вполне обоснованно может быть взято в кавычки), своей редкой (удивительной даже для китайцев) работоспособностью достигший высокого социального положения, наконец удостоен автором весьма не-ироничного замечания: описывая последние минуты героя, художник наблюдает, как «потекла бледность по лицу умершего, и черты его стали утончаться, светлеть, – красотой, уже давно подобавшей ему». Если сострадание герою (или разделение его идеалов со стороны автора) было в рассказе не вполне зримо (хотя сам человек и писатель Бунин, несомненно, путешествовал именно в каютах первого класса13), то печаль о нем (о человеке) теперь очевидна.


11 Одновременно такая быстрая смена «декораций» становится у Бунина еще и отражением стремительно сменяющихся жизни и смерти, прихода в мир и ухода из него – мгновенных в сравнении с вечностью. 1 июня 1924 года в Грасе, на юге Франции, Бунин писал в дневнике: «Лежал, читал, потом посмотрел на Эстерель, на его хребты в солнечной дымке... Боже мой, ведь буквально, буквально было все это и при римлянах! Для этого Эстереля и еще тысячу лет ровно ничего, а для меня еще год долой со счета – истинный ужас! И чувство это еще ужаснее от того, что я так беспечно счастлив, что Бог дал мне жить среди этой красоты. Кто же знает, не последнее ли это мое лето не только здесь, но и вообще на земле!»
12 Любопытно заметить, что «курица как женский символ непременно присутствует в семиотике свадебного стола», «в гадательной практике курица символизировала жену», «кричащая петухом курица являются, согласно представлениям некоторых народов, самыми зловещими знаками», «кукарекающая курица – вестница смерти» (Сахаров И. Сказания русского народа. Русское народное чернокнижие. Русские народные игры, загадки, присловья и притчи. СПб., 1885; Энциклопедия суеверий. М., 1997).
13 «Мы с женой лет пять подряд ездили на Капри…» – писал в записных книжках Бунин. Впервые он с женой приехал на Капри в марте 1909, затем в ноябре 1911, через год – в ноябре 1912, затем в апреле 1913 г.

 


На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 -На следующую страницу


В РАЗДЕЛЕ:



РЕКЛАМА





При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2020 г.
Политика конфиденциальности