Культура письменной речи - gramma.ru

НАЙТИ

 
ГлавнаяБИБЛИОТЕКА Литературоведение. Критика

САМЫЙ ЧЕХОВСКИЙ РАССКАЗ И. БУНИНА
(«Господин из Сан-Франциско»)

(продолжение)

О. В. Богданова,
Санкт-Петербургский государственный университет
доктор филологических наук, профессор


Естественным образом рядом с многоцветием, пышностью, удушливостью города-мира (в самом обобщенном, самом философски-символическом плане «Вавилона») возникает образ змея (змеи), почти ветхозаветного Медного змея. «Змеиными» чертами будут наделены и безжизненные «золотые удавы от фонарей пристани», и пока еще живое тело господина из Сан-Франциско, которое «извиваясь, задирая ковер каблуками, поползло на пол» читальни, подобно змее. Где-то рядом окажется и образ красавца-«влюбленного» «в узком, с длинными фалдами, фраке <…> похожего на огромную пиявку». И, как видно, этот образный ряд захватывает и господ, и слуг, и повелевающих, и прислуживающих – и живое, и мертвое, и одушевленное (человек), и неодухотворенное (электрический свет).

Казавшийся бездушным и черствым, невнимательным и высокомерным (особенно часто критика обращает внимание на фрагмент: «Встречные слуги жались от него к стене, а он шел, как бы не замечая их…»), теперь умерший господин из Сан-Франциско сам терпит унижения, испытывает «много человеческого невнимания». И может показаться, что это расплата, наказание за то, что он был холоден и нечуток к людям. Однако это не так.

В тот момент, когда мертвое тело господина из Сан-Франциско должно быть доставлено в порт, чтобы снова оказаться на пароходе, возвращающемся в Новый Свет, автор словно бы вновь отходит от основной сюжетной нити и рисует (кажется, проходной и случайный) образ (или даже почти историю) пьяницы-извозчика. В рассказе о нем прежде всего обращает на себя внимание его разукрашенная «крепкая лошадка», которая везет тело, – «по-сицилиански разряженная, спешно громыхающая всяческими бубенчиками на уздечке в цветных шерстяных помпонах и на остриях высокой медной седелки, с аршинным, трясущимся на бегу птичьим пером, торчащим из подстриженной челки». Возникает вопрос: в чем состояла задача писателя, когда он так подробно описывал некую кобылку? Вероятно, в том, чтобы еще раз подчеркнуть контрастность скорбного момента для одного и праздничного убранства «транспорта» у другого. И эта деталь не кажется случайной, о чем будет идти речь ниже.

Но если лошадка дана в «контрасте» по отношению к печальной судьбе господина из Сан-Франциско, то образ извозчика скорее наоборот: он находится в явной параллели, если не к образу господина из Сан-Франциско, то уж к образу богатых транжир и мотов со всей очевидностью. По дороге «извозчик молчал, был подавлен своей беспутностью, своими пороками, – тем, что он до последней полушки проиграл ночью все те медяки, которыми были полны его карманы». «Но... – в привычно-антитетичной манере продолжает повествователь, – утро было свежее, на таком воздухе, среди моря, под утренним небом, хмель скоро улетучивается и скоро возвращается беззаботность к человеку...». И добавляет: «...утешал извозчика и тот неожиданный заработок, что дал ему какой-то господин из Сан-Франциско, мотавший своей мертвой головой в ящике за его спиною…». Все художественно блистательно и удивительно точно в этом абзаце – и «беспутность», и «пороки», и «медяки, которыми были полны его карманы» и даже безразлично-равнодушное о господине – «мотавший своей мертвой головой в ящике». И если в этом предложении заменить «медяки» на монеты золотые или серебряные, то характеристика персонажа окажется предельно (внеклассово) типизированной. Его поведенческая (и мировоззренческая) перекличка с образами «людей самого первого сорта» будет очевидна. Впрочем, если вспомнить о «незримом» образе моисеева Медного змея (а звон «меди» здесь слышится и в медяках извозчика, и в «медной седелке» лошадиной упряжи), то, вероятно, и замены производить не придется, «подмена» сама собою напрашивается. Хозяева и слуги, господа и лакеи, мистеры и извозчики примерно одинаковы, по крайней мере, порочная природа их одна и та же.

При этом замечание извозчика о том, что «какой-то господин из Сан-Франциско» дал ему неожиданный заработок, заставляет вспомнить о том, что было много раньше сказано повествователем о заглавном герое: «Он был довольно щедр в пути и потому вполне верил в заботливость всех тех, что кормили и поили его, с утра до вечера служили ему, предупреждая его малейшее желание, охраняли его чистоту и покой, таскали его вещи, звали для него носильщиков, доставляли его сундуки в гостиницы. Так было всюду». И обе – начальная и конечная – фразы этого пассажа существенны: «Он был...; щедр» и «Так было всюду». Разбиение «информации» на два предложения со всей определенностью говорит о том, что последнее кратенькое предложение (почти его парцеллированная часть) выделено сознательно, ибо оно (при таком построении) относится к щедрости господина из Сан-Франциско ничуть не меньше, чем к услужливости носильщиков. Т. е. финальные страницы рассказа Бунина выстроены таким образом, что о «смерти-расплате» речи не идет, скорее о родстве человеческой природы и человеческом невнимании и небрежении друг к другу. Причем снова – не только человеческом, но и природном, и даже божественном.

Центральный герой только что умер. Традиционный прием природно-психологического параллелизма должен бы (мог бы) продиктовать писателю печальные картины средиземноморской природы, тем более что все последние недели погода изображалась отменно-тяжелой, грустно-угнетающей, подавляющей. Казалось бы, что было проще, чем «продлить» эту непогоду. Однако Бунин делает обратное: «А на рассвете, когда побелело за окном сорок третьего номера и влажный ветер зашуршал рваной листвой банана <...> поднялось и раскинулось над островом Капри голубое утреннее небо и озолотилась против солнца, восходящего за далекими синими горами Италии, чистая и четкая вершина Монте-Соляро <...> «пошли на работу каменщики, поправлявшие на острове тропинки для туристов...».

Мирная и покойная жизнь в отеле наладилась. Но Бунин усиливает пространственную координату: «...на острове снова водворился мир и покой», как будто смерть господина из Сан-Франциско действительно могла потревожить жизнь целого острова-материка.

Еще недавно треск, шум и вой, которые издавали океанские волны и злобно завывающая буря, с грохотом разбивающиеся гребни воды дополнялись скрипом корабельных снастей и подвываниями сирены, а позже усиливались «оглушившими всех» «торжествующими звуками марша» музыкантов, блестящих «медью духовых инструментов», звуками первого («мощного и властного») и второго («завывшего») гонга, «нетерпеливыми звонками» постояльцев, давящегося криком («точно раздавленный») чьего-то ребенка, звуком «с плеском шлепнувшегося в воду якоря», грохочущими сходнями, «яростными криками лодочников», которые «наперебой понеслись отовсюду», криком «картавого мальчишки, заманивающего путешественников» под флаг гостиницы «Royal» и др. И весь этот гул, шум – на фоне и вместе со звуками «многотрубного» парохода – воспринимались в рассказе Бунина как Иерихонские трубы, некогда погубившие город в Палестине, а теперь предрекающие новую трагедию. И сам господин из Сан-Франциско добавил шума: еще недавно «он мотал головой, хрипел, как зарезанный, закатил глаза, как пьяный...»10. И вот теперь смерть его, хотя бы на время, примиряет все эти звуки, успокаивает и приглушает их. Автор говорит о том, что «стало так тихо, что четко слышался стук часов в вестибюле», словно начинался новый отсчет времени.

Гости отеля еще накануне вечером, испуганные и немного «обиженные» смертью господина из Сан-Франциско, постепенно успокоились, хотя и пришлось отменить тарантеллу и «потушить лишнее электричество», но большинство из них преспокойно удалилось на отдых – «в пивную», как заметил повествователь. Утром же постояльцы «спали крепким сном» и «на острове было еще тихо...» (вновь пространство маленьких гостиничных номеров приравнено пространству всего острова). А вскоре слова «тишина» и «покой» незаметно вытесняются словами «молчание» и «огромная пустота».


10 Кажется, что грубое, почти бранное сравнение «как зарезанный» словно бы уравновешивает (в этическом плане прежде всего) циничное сравнение «как раздавленный», которое было ранее использовано применительно к ребенку, плачущему во время качки на утлом суденышке; а сравнение «как пьяный» пробуждает (и вновь уравнивает) образ господина из Сан-Франциско с пьяницей-рыбаком Лоренцо и похмельным извозчиком.

 


На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 -На следующую страницу


В РАЗДЕЛЕ:



РЕКЛАМА





При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2020 г.
Политика конфиденциальности