Культура письменной речи - gramma.ru

НАЙТИ

 
ГлавнаяБИБЛИОТЕКА Литературоведение. Критика

САМЫЙ ЧЕХОВСКИЙ РАССКАЗ И. БУНИНА
(«Господин из Сан-Франциско»)

(продолжение)

О. В. Богданова,
Санкт-Петербургский государственный университет
доктор филологических наук, профессор


С той же силой звучит и мотив равнозначности и равновеликости, кажется, несравнимого или малосопоставимого. Так, «осмотр мертвенно-чистых и ровно, приятно, но скучно, точно снегом, освещенных музеев или холодных, пахнущих воском церквей» с «тихими огоньками семисвечника», вызывает в герое (или повествователе?) общее впечатление: «повсюду одно и то же». Величавый вход, скользкие гробовые плиты, «чье-нибудь "Снятие со креста"», «непременно знаменитое», – выражают скорее иронию, чем благоговение. И присутствие в этом «внутреннем голосе» (несобственно-прямой речи) зоны голоса повествователя важно, существенно, принципиально.

В одной фразе, в одном перечислительном ряду могут оказаться понятия и явления совершенно разных сфер: постояльцы отелей и прислуживающие им портье всерьез рассуждают в Неаполе о том, что «совсем не то в Сорренто, на Капри – там и теплей, и солнечней, и лимоны цветут, и нравы честнее, и вино натуральней». И дело даже не в том, что «хорошо там, где нас нет», а в том, что «через запятую» оказываются образы различного понятийного уровня – погода, нравы и даже качество вина.

Впечатление «вавилонского столпотворения» опосредует образную и стилевую структуру рассказа. Кажется, уникальный в своей сути город Сан-Франциско в конечном итоге «разобьется» в рассказе на свои множественные осколки-отражения (мотив зеркальности особенно сильно зазвучит к концу повествования): и это будет уже не только американский город или католический святой, но ряд городов, гор, местечек, которые назовет Бунин – гора Сан-Мартино, отсюда Монте-Тиберио и даже Монте-Соляро (которые для русского слуха звучат почти «похоже»).

Мотив зеркал (и зеркальности) преследует господина из Сан-Франциско в мире-Вавилоне. Его отражения множатся и накладываются на реальность. Если в начале рассказа (на «Атлантиде») в зеркалах отражались «вереницы шуршащих по лестницам <…> декольтированных дам», то позже, на Капри, в свой последний вечер, он «повсюду зажег электричество, наполнил все зеркала отражением света и блеска» и самого себя. То он «стоит перед зеркалом» и прибирает «щетками в серебряной оправе остатки жемчужных волос» (и оба эпитета потаенно содержат внутри себя некий почти зеркальный блеск), то «приседает перед трюмо», то «весь отражается <…> повторяясь в других зеркалах». Выходя к ужину, он «еще раз оглядел себя в зеркале». Отблеском зеркал светятся «стеклянные двери столовой», куда он направляется.

Отражением-миражом будет и хозяин отеля на Капри – «с зеркально причесанной головой», накануне приснившийся господину из Сан-Франциско и неожиданно «узнанный» им при встрече (мотив мнимости, туманности, который сопровождал изображение жизни на корабле, дополнился мотивом сна, видения): «Господин из Сан-Франциско вдруг вспомнил, что нынче ночью, среди прочей путаницы, осаждавшей его во сне, он видел именно этого джентльмена, точь-в-точь такого же, как этот, в той же визитке с круглыми полами и с той же зеркально причесанной головою». И усиленное «зеркальностью» выражение «именно этот джентльмен» порождает ощущение некоего – знакомого – т. е. по сути дьявольского начала, которое не угадывает герой (но чувствует автор) в хозяине отеля, в этом «отменно элегантном молодом человеке», вежливом и изысканном. Образный ряд «дьявольщины», постепенно выстраивающийся в мотив, нескрываемо зазвучит в самом конце рассказа, когда уходящую к берегам Америки «Атлантиду» будет сопровождать взор уже названного и поименованного Дьявола с вершины скалы Гибралтар, одного из Геркулесовых столбов (того немного, что осталось от былых атлантов). «Бесчисленные огненные глаза корабля были за снегом едва видны Дьяволу, следившему со скал Гибралтара, с каменных ворот двух миров, за уходившим в ночь и вьюгу кораблем. Дьявол был громаден, как утес, но громаден был и корабль, многоярусный, многотрубный, созданный гордыней Нового Человека со старым сердцем». И образ «ворот/врат» – не только граница Нового Света и Старого, Европы и Америки, Запада и Востока, но еще и света «того» и «этого», уходящего вдаль парохода «Атлантида» и уже погрузившейся под воду Атлантиды-материка.

Отраженность (зеркальность, т. е. двойственность и множественность) понятна и обусловлена в размахе «вавилонского столпотворения»: здесь все находит свой отсвет, оттиск (как в музее), любая безымянность находит свое имя. Так, всем запомнившаяся – безымянная – «изящная влюбленная пара» на корабле обретает свое поименованное отражение на суше. Устроившимся в отеле на Капри господам из Сан-Франциско угодливый, «поддакивающий в самых разнообразных интонациях» (почти языках) метрдотель сообщает, что сегодня вечером «у них в вестибюле тарантелла – танцуют Кармелла и Джузеппе», «известные всей Италии», «всему миру туристов». Господин из Сан-Франциско даже вспоминает, что он «видел ее на открытках» (т. е. она растиражирована так же, как старик-лодочник, красавец-рыболов Лоренцо, о котором говорилось, что он не однажды служил «моделью многим живописцам»). Господин спрашивает о Джузеппе, муж ли он ей, – и получает ответ: «Двоюродный брат». Вопрос и ответ кажутся лживыми (ибо господина из Сан-Франциско явно интересует другое) – и оба бросают отсвет на пару с «Атлантиды»: в каприйском варианте танцевальной пары угадывается та же игра, фальшь и те же «хорошие деньги».

«Все смешалось в доме…» человеческом, мировом, планетарном. Везде фальшь, ложь, обман, туман, сон, мираж, видение, иллюзия, отражение. И у Бунина это не буржуазное, не капиталистическое, это вообще – человеческое – общество. А если так, то приближение «конца света» неизбежно. Гибель цивилизации-Атлантиды (по вселенским меркам) близка. Неслучайно так напоминающе-апокалиптически звучат сетованья портье в неаполитанских отелях: «"всюду происходит что-то ужасное": на Ривьере небывалые ливни и бури, в Афинах снег, Этна тоже вся занесена и по ночам светит, из Палермо туристы, спасаясь от стужи, разбегаются...». И почти той же фразой вторит (хотя и много позже, уже на Капри) господин из Сан-Франциско: «О, это ужасно!» (а через минуту еще раз: «Это ужасно…») – не обращаясь ни к кому и не сетуя конкретно ни на что, в последний раз выходя из своего номера в отеле.

Бунинский «Вавилон», как и Вавилон ветхозаветный, как и древний Вавилон арабского междуречья (вот где отзываются наследные «царские древние» крови азиатского не «маленького человека», но «маленького» принца), наполнен (и переисполнен) различными красками. Они живописны, как восточный персидский ковер, и философски символичны – одновременно. Красный, черный, золотой, оранжевый, желтый, кремовый, жемчужный, розовый, малиновый, миндальный, серебряный, серый, зеленый, синий, сизый, медный. И даже «качественное» определение «шелковый» в этом ряду словно бы обретает свой колорит. Все эти цвета словно вывязывают, «ткут» образ восточно-вавилонского (самого дорого – шелкового) ковра, вбирая его природное многоцветье, но они же становятся знаком достигнутой человеком роскоши и обретенной пошлости (в том числе тех самых восточных ковров, которые застилают залы и лестницы «Атлантиды» и неаполитано-каприйских отелей). В отношении к цвету снова нет разделения между естественным и искусственным, природным и цивилизационным. Бросается в глаза искусственное «золото пломб» господина из Сан-Франциско (золото со всей определенностью присутствует в рассказе Бунина в качестве символа упадка, развращения, тленности), но и оно легко и свободно перетекает в «золотисто-жемчужное сияние» сначала роскошной ресторанной залы, а вскоре и в природно-естественную «серебристо-жемчужную гладь залива». Цвета натурально-природные и рукотворно-искусственные приравнены и перемешаны. Потому и листья пальм «у подъезда отеля» в Неаполе могут показаться неживыми, блестя металлической «жестью», горы – «дымными», словно от табачно-сигарного дыма, а волны – черными, как машинное масло. На этом фоне и запахи (столь важные в художественном мире Бунина-писателя) теряют свое естество и вытесняют друг друга: в какую-то минуту оказавшись около окна, господин из Сан-Франциско почувствовал, как «пахнуло запахом дальней кухни и мокрых цветов в саду».

 


На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 -На следующую страницу


В РАЗДЕЛЕ:



РЕКЛАМА





При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2020 г.
Политика конфиденциальности