Культура письменной речи - gramma.ru

НАЙТИ

 
ГлавнаяБИБЛИОТЕКА Литературоведение. Критика

САМЫЙ ЧЕХОВСКИЙ РАССКАЗ И. БУНИНА
(«Господин из Сан-Франциско»)

(продолжение)

О. В. Богданова,
Санкт-Петербургский государственный университет
доктор филологических наук, профессор


Начало путешествия господина из Сан-Франциско пришлось на конец ноября, когда корабль должен был «плыть то в ледяной мгле, то среди бури с мокрым снегом». Но и здесь, как было в предшествующих примерах, появляется авторское «но»: «но плыли вполне благополучно». «Океан с гулом ходил за стеной черными горами, вьюга крепко свистала в отяжелевших снастях», но все это заглушалось «звуками прекрасного струнного оркестра, искусно и неустанно игравшего в двухсветной зале». В традиции русской и мировой литературы – находить «утешение» в природных явлениях, в чистоте неба, в яркости солнца, в синеве океана, однако у Бунина его всепронизывающий контраст переворачивает привычное: и золотые чертоги корабля становятся спасением об бури, мрака и холода. Причем «боятся» страшной природной стихии не только люди, но и сам пароход, который «дрожал», «одолевая <…> её» и преодолевая «эти горы <волн>», «точно плугом разваливая на стороны их <…> то и дело вскипавшие и высоко взвивавшиеся пенистыми хвостами громады». Все нутро парохода замирало от страха, «в смертельной тоске стенала удушаемая туманом сирена», «поминутно взвывала с адской мрачностью и взвизгивала с неистовой злобой». И на этом фоне, буквально через запятую, выстраивается еще одна картина, перетекшая с извне во внутрь, в самую страшную и глубинную часть «подводной утробы парохода». Изображение страшного ада вокруг парохода в пределах одного непрерываемого предложения подменяется образом «мрачных и знойных недр преисподней», «её девятого последнего круга», в котором (как и вовне) царит страшный «грохот», глухой «гогот» «исполинских топок», «пожиравших своими раскаленными зевами» груды каменного угля.

Обыкновенно критиков в этой картине привлекают образы кочегаров, «облитых едким, грязным потом и по пояс голых <…>, багровых от пламени», как свидетельство непосильного, нечеловеческого труда, который возложен на этих простых людей «хозяевами жизни», которые в то самое время беззаботно «цедили коньяк и ликеры», «плавали в волнах пряного дыма» сигар, «крутились в вальсах». Однако, кажется, Бунин видит здесь иное. Эти полуобнаженные истопники, так же как и полуобнаженные декольтированные пары, «изгибающиеся в танго», – часть общей, единой, цельной «адовой» картины. И неважно, что «белые» и «чистые» находятся на верхней (первой) палубе, а «черные» и «грязные» на нижней (девятой) – всё равно это круги ада, будь то первый его круг или девятый7. Неслучайно для изображения светлой бальной танцевальной залы, для воспроизведения ресторанной пышности и роскоши Бунин дважды использует слово «чертоги», в котором с малым напряжением прочитывается корень «чёрт».

Композиционно рассказ Бунина построен так, что «адова» картина мира прописывается художником троекратно, трижды (с небольшими вариациями) повторяясь в изображении сцен пребывания семьи из Сан-Франциско на «Атлантиде», в отеле в Неаполе и позже (не прорисованная до конца, но угадываемая) – на Капри. И везде жизнь течет одинаково – «размеренно» на «Атлантиде», «по заведенному порядку» в Неаполе и на Капри. Снова «вереницы шуршащих по лестницам шелками и отражающихся в зеркалах декольтированных дам, снова широко и гостеприимно открытый чертог столовой, и красные куртки музыкантов на эстраде, и черная толпа лакеев возле метрдотеля…».

Эта троичность, сопровождаемая перекрещиванием отдельных деталей и образов из разных подсюжетов (как уже отмечалось, двоичная параллель «капитан // Луиджи» и др.), не может быть случайной: она усиливает, дополняет, насыщает рассказ недостающими штрихами, которые складываются в общую картину. И природа здесь – важное и органичное слагаемое. Она столь же фальшива и обманчива, как человек и мир. По «календарю» в начале рассказа была осень, а вскоре – по пересечении Атлантики – наступил декабрь, но, как пишет Бунин, «в Гибралтаре всех обрадовало солнце, было похоже на раннюю весну». Но впечатление обманчиво: «в Средиземном море снова пахнуло зимой <…> Потом, на вторые сутки, небо стало бледнеть, горизонт затуманился…». А позже, уже о Неаполе, будет вновь сказано: «Утреннее солнце каждый день обманывало…». И так происходит в продолжении всего повествования. Неслучайно, в одном ряду, одним предложением, как и в изображении «адских недр», Бунин описывает пребывание семьи из Сан-Франциско в Неаполе: здесь все через запятую – «завтрак в сумрачной столовой, облачное, мало обещающее небо и толпа <надоедливых> гидов…». Даже, казалось бы, удивительно красивые метафоры и сравнения, которые использует Бунин, очаровательные сами по себе, оказываются обманчивыми (или включают в себя «обманчивый» метафорический перенос). И они заключают в себе сниженно-субъективный оттенок: Неаполь, к которому приближается корабль, не вырастает своими белыми домами или песочными кварталами, но предстает в бинокль «кусками сахара насыпанным у подножия чего-то сизого...». И в этой метафорике явно ощутимо некое «снижение», особенно ярко видимое в образе гор, представленных как «что-то сизое»8. При этом следует заметить, что в данном пассаже выведен не взгляд героя из Сан-Франциско, а взгляд капитана (учитывая деталь «бинокль») или даже автора-повествователя (а возможно, и всех вместе, уравненных в восприятии).

Обманность природы у Бунина подчас принимает такой размах и силу, что стирает с лица земли целые острова (пока не континенты и не материки): «Тяжелый туман до самого основания скрывал Везувий, низко серел над свинцовой зыбью моря. Капри совсем не было видно – точно его никогда и не существовало на свете». Сходный апокалиптический мотив будет звучать и тогда, когда автор, кажется, захочет описать красоту пейзажа, четкость линий («каждый изгиб… каждый гребень, каждый камень…») но в итоге изобразит атмосферу безвоздушного пространства («точно воздуха совсем не было»), ничего не оставляющей человеку, как только задохнуться (что и произойдет с господином из Сан-Франциско).

Как известно, первоначально Бунин сопроводил рассказ «Господин из Сан-Франциско» эпиграфом из «Апокалипсиса» – «Горе тебе, Вавилон, город крепкий!», который был снят им при последующих изданиях. Вероятно, снят потому, что само повествование столь насыщено деталями «вавилонского столпотворения», что использование эпиграфа могло показаться почти избыточным.

Действительно, «населяют» повествование Бунина народы всего мира. Это не только американцы или итальянцы (маршрут парохода пролегает из Америки в Италию), но и нанимаемые «тысячами» господином из Сан-Франциско китайцы, это «бои-китайцы», обслуживающие на корабле, это некий «азиатский принц», это «испанский писатель», это упоминаемый англичанин Ллойд, это «несколько русских, поселившихся на Капри», это «компания длинноногих, круглоголовых немецких юношей», «седой немец <…> в читальне», «умелая горничная бельгийка», «угольно-черный огнеглазый сицилиец», «француз метрдотель». Причем все эти «народы» перемешаны и перепутаны, перетасованы и переразбросаны: неслучайно так настойчиво звучит в рассказе Бунина мотив постоянной «перемены мест» (будь то служба, отель, сцена, корабль и др.)9. Неслучайно и то, что в минуту приближающейся трагедии слова «Что, что случилось?», по замечанию повествователя, раздавались «на всех языках».

Не менее настойчиво развивается и мотив подмены (взаимозаменяемости и взаимоподменяемости) одного другим. Например, «золотой капитан» говорит то по-английски, то по-итальянски, а точнее – в одно и то же время и по-английски, и по-итальянски: «говорил сквозь зубы <…> Go away! Via! <Прочь!>». Хозяин-итальянец на Капри, после смерти господина из Сан-Франциско, разговаривает с вдовой «уже <…> не по-английски, а по-французски» (заметим, не по-итальянски). Азиатский принц, привлекший восторженное внимание дочери господина из Сан-Франциско, лишен в одежде всякого рода черт востока: на нем «очки, котелок, английское пальто» (едва ли тургеневский «английский сьют» Павла Кирсанова), таившая в себе неизъяснимое для девушки очарование «европейская, совсем простая, но как будто особенно опрятная одежда».


7 Кстати говоря, Бунин абсолютно точно воспроизводит структуру «Титаника», на котором, как известно, было именно 9 палуб.
8 Еще раз в рассказе эпитет «сизый» будет использован только применительно к задыхающемуся господину из Сан-Франциско: «Сизый от сдавившего ему горло… воротничка», «Сизое, уже мертвое лицо…».

9 Например, о паре, нанятой играть в любовь за хорошие деньги – «уже давно плавает то на одном, то на другом корабле».


На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 -На следующую страницу


В РАЗДЕЛЕ:



РЕКЛАМА





При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2020 г.
Политика конфиденциальности