Культура письменной речи - gramma.ru

НАЙТИ

 
ГлавнаяБИБЛИОТЕКА Литературоведение. Критика

«СЦЕНИЧЕСКАЯ ПОЭМА» А. ГРИБОЕДОВА «ГОРЕ ОТ УМА»

(продолжение)

О. В. Богданова,
Санкт-Петербургский государственный университет
доктор филологических наук, профессор

 

Как уже было сказано, вслед за демократической критикой середины ХIХ века мы привыкли видеть в Чацком передового и прогрессивного героя12. Этой мысли никак не противоречит связь образа главного героя с его прототипом, Чаадаевым. Однако, кажется, прочтение пьесы, выявление ее «главного» конфликта и соответственно авторского замысла не были (не должны были быть, по Грибоедову) связаны с мыслью о борьбе Чацкого против общества Фамусова (фамусовых), скорее с попыткой драматурга наметить конфликт и через него объяснить и оправдать «сумасшествие» Чацкого (в конечном итоге Чаадаева – пока еще не официальное, но «сумасшествие» его поступков и речей, о которых судачили в свете).

Когда Пушкин писал о том, что «во всей комедии ни плана, ни мысли главной, ни истины», он по-своему был прав, ибо смотрел на пьесу Грибоедова с точки зрения уже опытного и талантливого художника, свободного и виртуозного мастера сюжетостроения. Он хотел видеть в пьесе Грибоедова «мысль главную», скорее всего именно конфликт героя с обществом и как следствие – победу героя в столкновении со светом. Сам он, вероятно, именно эту составляющую и сделал бы главной, постаравшись сокрыть ее от глаз литературных цензоров (что он блистательно и продемонстрировал позднее в «Капитанской дочке»), и не допустил бы в финале водевильного бегства главного героя, бросившегося «вон из Москвы», «искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок» (с. 111)13. Пушкин, судивший со своей точки зрения, увидел слабость «плана» комедии и непроявленность «истины» героя, при этом не был строг – он отмечал «мастерские черты» в «недоверчивости Чацкого в любви Софии к Молчалину» (которые тоже, по его словам, могли бы составить самостоятельный сюжет) и блеск стихов «прелестной комедии». Он, профессиональный литератор, не увидел в пьесе Грибоедова развития сквозной комедийной интриги, не ощутил ее собранности и выдержанности от начала до конца, воспринял пьесу как «прелестную» литературную «вещицу».

Действительно, если при такой постановке художественной задачи попытаться найти кульминационную точку развития комедии Грибоедова, не окажется ли она одновременно и развязкой. Почему грань между Чацким-победителем и Чацким-побежденным столь неуловима – какой бы из двух конфликтов ни был принят к рассмотрению? Почему столкновение передового героя с косным московским обществом проявляется прежде всего в лице Фамусова, его благодетеля и воспитателя, почти приемного отца? Почему умный любящий герой даже возлюбленной за «три года не писал двух слов» (с. 34)? И эти вопросы можно множить. Ответ же напрашивается простой: скорее всего потому, что Грибоедов в основу творческого замысла положил совершенно иную идею.

Заметим, что не один Пушкин говорил об отсутствии плана комедии «Горе от ума». Известный драматург и давний друг Грибоедова П.А. Катенин в одном из частных писем дал такую оценку пьесы: «Ума в ней точно палата, но план, по-моему, недостаточен, и характер главный сбивчив и сбит; слог часто прелестный, но сочинитель слишком доволен своими вольностями». И мнению Катенина – поэта, драматурга, литературного и театрального критика, переводчика – кажется, можно довериться. Это к Катенину в 1818 году обратился юный Пушкин со словами: «Я пришел к вам, как Диоген к Антисфену, побей, но выучи». Это ему Пушкин писал из Михайловского в начале февраля 1826 года: «Голос истинной критики необходим у нас; кому же, как не тебе, забрать в руки общее мнение и дать нашей словесности новое, истинное направление? Покамест, кроме тебя, нет у нас критика. Многие (в том числе и я) много тебе обязаны; ты отучил меня от односторонности в литературных мнениях, а односторонность есть пагуба мысли. Если б согласился сложить разговоры твои на бумагу, то великую пользу принес бы ты Русской словесности». Между тем и к этому суждению следует вернуться позже.

В ответ на процитированное выше письмо П.А. Катенина Грибоедов писал о главном герое: «…и этот человек, разумеется, в противуречии с обществом, его окружающим, его никто не понимает, никто простить не хочет, зачем он немножко повыше прочих...». И далее там же: «Карикатур ненавижу, в моей картине ни одной не найдешь. Вот моя поэтика». И карикатурных характеров в пьесе действительно нет. Грибоедов стремился быть максимально объективным, ибо он изначально задумывал не бытовую комедию, но «высокую», не житейскую, но идейную (хотя и замаскированную под сплетение любовных интриг). «…портреты и только портреты входят в состав комедии <…>, в них, однако, есть черты, свойственные многим другим лицам, а иные — всему роду человеческому настолько, насколько каждый человек похож на всех своих двуногих собратий». Каждый из представителей фамусовского общества достаточно типичен и одновременно в меру индивидуален: каждый по-своему умен (или глуп), по-своему порядочен (или гадок), по-своему благороден (или ничтожен).

Фамилия Фамусова стала привычно нарицательной для обозначения всего московского общества, изображенного в пьесе Грибоедова. И это справедливо, т. к. само значение «говорящей» фамилии героя от лат. fama (молва, слух, общественное мнение) делает его, с одной стороны, тем, кто формирует это общественное мнение, с другой – тем, кто зависит от мнения света, от молвы. Не случайна последняя финальная фраза Фамусова: «Ах! Боже мой! Что станет говорить княгиня Марья Алексевна!» (с. 112). Но возможен и вариант этимологии от франц. fameus – известный, знаменитый. Уже только на этом основании Фамусова принято считать персонажем «отрицательным», воплощением косности и пороков «одноименного» ему общества. В традиции демократического (а позже и «советского») литературоведения он является главным антиподом и противником передового Чацкого. Однако так ли это?

О Фамусове уже говорилось, что именно он взял к себе в дом осиротевшего Чацкого и воспитал его вместе со своей дочерью, «как родного». Софья: «Да, с Чацким, правда, мы воспитаны, росли; / Привычка вместе быть день каждый неразлучно / Связала детскою нас дружбой…» (с. 27). Чацкий: «Где время то? где возраст тот невинный, / Когда, бывало, в вечер длинный / Мы с вами явимся, исчезнем тут и там, / Играем и шумим по стульям и столам…» (с. 30).

В монологе «А судьи кто?..» Чацкий вспоминает о том, что «еще с пелён» Фамусов возил его «на поклон» к неким знатным светским господам, вероятно, с желанием обеспечит ему в будущем карьеру. Чацкий называет цели этих визитов для себя «непонятными» (с. 49), однако успех их в его судьбе очевиден. Из текста пьесы ясно, что оба они, Фамусов и Чацкий, состоят членами «Английского клоба» (с. 31, 64). Для современного читателя их членство в Английском собрании не кажется существенным. Но для современников Грибоедова этот факт был важен для вырисовки героя и не нуждался в толковании. В начале ХIХ века Английский клуб был одним из центров российской социально-политической жизни; он славился не только обедами и карточной игрой, но и богатейшей библиотекой периодических изданий, во многом формировал и определял общественное мнение обеих столиц. Количество членов было ограничено (в разное время не более 300, 400, 600), новых членов принимали только по рекомендациям. Избранные удостоивались высокой чести. М.Н. Загоскин («Москва и москвичи») писал: «Я знаю одного члена, и надобно сказать, что он вовсе не один в своем роде, который разделяет свою жизнь на четыре главные эпохи: рождение, производство в первый офицерский чин, женитьбу и поступление в члены Английского клуба». Почетными членами клуба были князь М.И. Кутузов, князь П.И. Багратион, А.П. Ермолов, М.С. Воронцов, Д.В. Давыдов, М.Ф. Орлов и многие другие. Около ста лет членами клуба были Пушкины, сначала дядя и отец, позже А.С. Пушкин (с 1829-го). Членами клуба были Н.М. Карамзин, В.А. Жуковский, И.А. Крылов, П.А. Вяземский, Н.В. Гоголь. И, конечно, П.Я Чаадаев. В.А. Гиляровский указывает на то, что в 1815 году в члены клуба не был принят некто «г-н Чатский». Т. е. то обстоятельство, что Фамусов и Чацкий оба у Грибоедова вхожи в «высшее собрание», говорит не только о вероятной протекции старшего младшему, но и о сопричастности обоих формировавшимся в обществе новым (и старым) гражданским идеям, участии в обсуждении важнейших социальных проблем.

 


12 К этой точке зрения присоединяется и Гончаров. Столкновение Чацкого с фамусовским обществом он называет даже не борьбой, а «битвой» («важная, серьезная, целая битва»). Финальный монолог Чацкого воспринимается им как «беспощадный суд и приговор!» (именно в такой форме, с восклицательным знаком).
13 Даже Софья в подобной ситуации готова повести себя иначе: «Да что мне до кого? до них? до всей вселенны? Смешно? – пусть шутят их; досадно? – пусть бранят» (с. 56).

 


На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 - 12 - 13 -На следующую страницу


В РАЗДЕЛЕ:



РЕКЛАМА





При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2020 г.
Политика конфиденциальности