Культура письменной речи - gramma.ru

НАЙТИ

 
ГлавнаяБИБЛИОТЕКА Литературоведение. Критика

«СЦЕНИЧЕСКАЯ ПОЭМА» А. ГРИБОЕДОВА «ГОРЕ ОТ УМА»

(продолжение)

О. В. Богданова,
Санкт-Петербургский государственный университет
доктор филологических наук, профессор

 

После возвращения на родину из заграничного путешествия Чаадаев несколько лет жил в своем доме в Москве «отшельником» и «затворником», обдумывая и осмысляя увиденное и услышанное, пережитое и перечувствованное за годы странствий. Одним из способов распространения рождающихся и важных для него идей он сделал частные письма, которые первоначально распространялись в списках – «Письма о философии истории». Всего им было написано восемь «Философических писем» (1828–1831), в которых он изложил свои историософские взгляды. Он горько негодовал по поводу «отлученности» России от «всемирного воспитания человеческого рода», порицал за национальное самодовольство и духовный покой, препятствующие осознанию и исполнению предначертанной свыше исторической миссии. Особенностью исторической судьбы России Чаадаев считал «тусклое и мрачное существование, лишенное силы и энергии, которое ничто не оживляло, кроме злодеяний, ничто не смягчало, кроме рабства». «Ни пленительных воспоминаний, ни грациозных образов в памяти народа, ни мощных поучений в его предании... Мы живем одним настоящим, в самых тесных его пределах, без прошедшего и будущего, среди мертвого застоя», – писал философ.

Общественный резонанс от «Философических писем» был огромным. Совершенно очевидно, что сторонников радикальных чаадаевских суждений в России было много меньше, чем противников. Прогрессивно мыслящие студенты Московского университета, например, заявляли, что готовы с оружием в руках вступиться за Россию, оскорбленную Чаадаевым. Когда Министр народного просвещения С.С. Уваров представил Николаю I одно из «писем» Чаадаева и соответствующий доклад (1836), император наложил на них резолюцию, объявляющую сочинение публициста «дерзостной бессмыслицей, достойной умалишенного». Именно после этого Чаадаев был официально объявлен сумасшедшим и обречен на затворничество в московском доме, где его посещал врач, ежемесячно докладывавший о состоянии его здоровья императору.

Тяжело страдая в такой атмосфере, в конце концов Чаадаев написал статью «Апология сумасшедшего» (1836–1837), задуманную как своеобразное оправдание и разъяснение особенностей его патриотизма, его взглядов на предназначение России. Чаадаев писал: «Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклоненной головой, с запертыми устами. Я нахожу, что человек может быть полезен своей стране только в том случае, если ясно видит ее; я думаю, что время слепых влюбленностей прошло, что теперь мы прежде всего обязаны родине истиной... У меня есть глубокое убеждение, что мы призваны решить большую часть проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, какие занимают человечество». Роль России в этой связи Чаадаев видел в том, чтобы быть «совестным судом» человеческого духа и общества.

Понятно, что все последние обстоятельства, связанные с реальной судьбой Чаадаева, имели место много позже, уже после завершения «сценической поэмы» Грибоедова, но, вероятно, и ранее страстность и необычность характера Чаадаева, его пылкие странные речи и неординарные суждения прогнозировали подобный социальный (и царственный) «диагноз». Не случайно в комедии Грибоедова Фамусов несколько раз предрекает Чацкому: «Тебя уж упекут / Под суд, как пить дадут. <...> под суд! <...> под суд! под суд!» (с. 42). Другое дело, что реального Чаадаева «упекли» не под суд, но в «домашнее изгнание», навсегда отметив его судьбу печатью «сумасшествия».

Однако, по всей видимости, Чаадаев был ярким мыслителем, убедительным философом и публицистом, неординарным и умнейшим человеком, который производил неизгладимое впечатление на слушателей, навсегда завоевывая симпатии умных людей и их верную дружбу. Не во всем разделяя его крайне полярные мысли и понимание им истории и судьбы России, его друзья и почитатели не могли не признать в нем одного из ярчайших и пламенных умов России, не разглядеть в нем «высокого сумасшествия», с которым он отдавался обличению пороков России.

Биограф Чаадаева М. Жихарев писал о нем: «…безукоризненно благородный, честный и любезный в частных отношениях, он не имел причины не пользоваться глубокими, безусловными уважением и привязанностью товарищей и начальства». Современник писал о Чаадаеве: «…от остальных людей отличался необыкновенной нравственно-духовной возбудительностью… Его разговор и даже одно его присутствие, действовали на других, как действует шпора на благородную лошадь. При нем как-то нельзя, неловко было отдаваться ежедневной пошлости. При его появлении всякий как-то невольно нравственно и умственно осматривался, прибирался и охорашивался».

Личность этого человека и послужила Грибоедову отправной точкой для создания «сценической поэмы», которую он позднее (вполне вероятно, в том числе и по цензурным соображениям или/и по традиции жанрового деления) назвал комедией. Попытка понять Чаадаева, оправдать его, примирить с ним общественное мнение и стали для Грибоедова (вероятно, действительно, в 1820 году, в момент отставки и гонений на Чаадаева) непосредственным поводом и эмоциональным толчком к созданию «поэмы».

На этом фоне еще более интересно, почему Пушкин называет героя комедии Грибоедова «совсем не умным человеком», тем более что поэт сразу увидел в Чацком его реальный прототип, того, личностью которого он восхищался и пред умом которого преклонялся.

Пушкин познакомился с Чаадаевым в 1816 году в период обучения в Лицее в Царском Селе, где тогда молодой офицер служил в Лейб-гвардии гусарском полку. Встреча произошла в доме историка и писателя Н. М. Карамзина, создателя «Истории Государства Российского», для которого вопросы исторической судьбы России не были праздными. Для молодого Пушкина Чаадаев сразу стал «идолом», любимым другом и учителем. Он называл его «грациозным гением», «нашим Дантом». Чаадаеву посвящены несколько стихотворных посланий Пушкина, в том числе знаменитые «К портрету Чаадаева» (1820) и «К Чаадаеву» (опубл. 1829). Его черты отразились в образе главного героя «Евгения Онегина» («Второй Чадаев, мой Евгений…», 1823–1830). Близкое и постоянное общение Пушкина с Чаадаевым было прервано «южной ссылкой» поэта (1820), однако встречи их и особенно переписка продолжались всю жизнь. Так, например, 19 октября 1836 года Пушкин написал Чаадаеву известное письмо, в котором спорил с его взглядами на предназначение России, высказанными в первом (самом радикальном) «Философическом письме» (опубл. в журнале «Телескоп»).

Известно, что первоначально герой комедии Грибоедова носил фамилию Чадский. В таком варианте она еще более походила на фамилию прототипа – устар. Чадаев8. Именно так Пушкин называл его в «Евгении Онегине», так он обращался к другу в стихотворении «С морского берега Тавриды...» (1824): «Чадаев, помнишь ли былое?..»

Вполне возможно, что из соображений осторожности Грибоедов несколько видоизменил написание фамилии «опасного» героя. Однако еще более возможно и другое – в первом варианте легко прочитывался корень фамилии «чад», семантика которого могла ввести читателя в заблуждение. Чад как «удушливый дым» мог привнести в «говорящее» имя героя ненужную коннотацию, оттенок несогласия автора с высказываемыми позициями героя, нагнетание того «мильона терзаний», которые уже выпали на долю гонимого Чаадаева. Поэтому, вероятно, сохраняя фамилию и ее связь с прототипом, Грибоедов записывает ее «фонетически», «произносительно», так, как она должна была бы звучать при говорении: Чадский —> [Чатский] —> [Чацкий] —> Чацкий. Между тем само слово «чад» появляется в финальном действии пьесы: «Ну вот и день прошел, и с ним / Все призраки, весь чад и дым / Надежд, которые мне душу наполняли» (с. 93). Однако здесь «чад» и «дым» оказываются связанными не с философскими (социально-политическими) идеями героя, но с его чувствованиями, любовными переживаниями, прежде всего отношением к Софье.


8 ЧААДАЕВ. Одна из древних русифицированных тюркских фамилий произошла от имени Чегодай. Его носил, в частности, второй сын Чингисхана. На выделенных ему во владение землях население называли чегодаи (чага-таи, чага-даи). На Руси соседствовали одинаковые имена Чаадаи, Чадай, Чегодай, давшие фамилии Чаадаев, Чадаев, Чедаев, Чегодаев.

 


На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 - 12 - 13 -На следующую страницу


В РАЗДЕЛЕ:



РЕКЛАМА





При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2020 г.
Политика конфиденциальности