Русский язык. Говорим и пишем правильно: культура письменной речи
На основную страницу Вопрос администратору Карта сайта
Русский язык. Говорим и пишем правильно: культура письменной речи
Поиск
"КОЛОКОЛ" РУССКИЙ ЯЗЫК СТИЛЬ ДОКУМЕНТА ЛИТЕРАТУРА УЧИТЕЛЮ БИБЛИОТЕКА ЭКЗАМЕНЫ СПРАВКА КОМНАТА ОТДЫХА
Главная БИБЛИОТЕКА Литературоведение. Критика
 

М.Е. САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН. СКАЗКА «КОНЯГА»

Материалы из новой книги "На полях школьной программы" любезно предоставлены автором

В.Е. Пугач
канд. педагогических наук, доцент
СПбГУ

 

Сказки Салтыкова-Щедрина – нестандартное в русской литературе явление и в плане содержания, и в плане жанра. Одни по структуре напоминают басни, другие скроены по мерке бытовой сказки, третьи представляют собой политический фельетон. При этом не оставляет ощущение (уверен, что в специальном исследовании это можно было бы доказать), что во всех случаях перед нами не образец жанра, а пародия на жанр. Автор не ограничивается какой-то одной манерой изображения, рамками какого-то одного стиля, даже и большого, но меняет их, почти в духе постмодернизма демонстративно нарушая правила литературной игры по ходу самой игры. Особенно хорошо это видно на материале сказки «Коняга», где манера изображения и интонация меняются иногда не по разу на одной странице.

Коняга лежит при дороге и тяжко дремлет. Мужичок только что выпряг его и пустил покормиться. Но Коняге не до корма. Полоса выбралась трудная, с камешком: в великую силу они с мужичком ее одолели.

Первый абзац знакомит нас с персонажем как с конкретным образом, не тронутым обобщением. Коняга не вообще «лежит при дороге», а данный Коняга (мы быстро убеждаемся, что это имя собственное) лежит там в данный момент. Слова «только что» не дают нам шанса истолковать образ иначе. На то же работает и глагол «выбралась» со значением случайности. Но уже во втором абзаце ситуация меняется.

Коняга - обыкновенный мужичий живот, замученный, побитый, узкогрудый, с выпяченными ребрами и обожженными плечами, с разбитыми ногами. Голову Коняга держит понуро; грива на шее у него свалялась; из глаз и ноздрей сочится слизь; верхняя губа отвисла, как блин. Немного на такой животине наработаешь, а работать надо. День-деньской Коняга из хомута не выходит. Летом с утра до вечера землю работает; зимой, вплоть до ростепели, "произведения" возит.

Слова «обыкновенный мужичий живот» говорят о том, что перед нами уже обобщенный реалистический образ, крепко связанный со всем строем мужичьей жизни. Портрет Коняги не оставляет сомнений в том, что автор хочет вызвать сочувствие читателя к нему, разжалобить его тяжелой долей. Под эту цель, казалось бы, подбираются и языковые средства. «Живот», «животина», «понуро», «отвисла, как блин», «день-деньской» – так мог бы говорить сказовый рассказчик. Есть, конечно, некоторый налет литературности в причастиях («выпяченные», «обожженные»), но общей картины это не меняет. И только одно слово, предусмотрительно взятое автором в кавычки, далеко выламывается из «народной» речи. «Произведения» впервые придают тексту ироническую интонацию, и, естественно, ирония эта не на Конягу и его хозяина направлена, а на тех, кто это словцо может употреблять, кто служит адресатом щедринского текста – на образованных читателей. Итак, писатель хочет вызвать сочувствие этих самых читателей к Коняге, но при этом иронизирует над ними? Концовка сказки даст нам определенный ответ на это вопрос, но и сейчас можно предположить, что сатирический эффект сказки будет достигнут за счет совпадения объекта сатиры и субъекта-читателя, а также возможности субъекта-читателя дистанцироваться от того, над чем предлагает посмеяться автор.

А силы Коняге набраться неоткуда: такой ему корм, что от него только зубы нахлопаешь. Летом, покуда в ночную гоняют, хоть травкой мяконькой поживится, а зимой перевозит на базар "произведения" и ест дома резку из прелой соломы. Весной, как в поле скотину выгонять, его жердями на ноги поднимают; а в поле ни травинки нет; кой-где только торчит махрами сопрелая ветошь, которую прошлой осенью скотский зуб ненароком обошел.

Теперь уже нет сомнений, что перед нами – обобщенный образ, даже, пожалуй, аллегорический, потому что за ним явно начинает маячить более общее значение – народ. Когда же в первых предложениях следующего абзаца мы сталкиваемся с некоторой «индивидуализацией» образа (глагол «попался» – это сказано о мужике – опять, как и ранее «выбралась», несет значение единичности), приходит мысль о басенной ситуации. Нам как бы рассказывают единичную историю, претендующую на всеобщее значение. Таких «басенных» сказок у Салтыкова-Щедрина немало; однако концовка следующего абзаца и интонационно, и по характеру приема противоречит жанру сказки-басни.

Худое Конягино житье. Хорошо еще, что мужик попался добрый и даром его не калечит. Выедут оба с сохой в поле: "Ну, милый, упирайся!" - услышит Коняга знакомый окрик и понимает. Всем своим жалким остовом вытянется, передними ногами упирается, задними - забирает, морду к груди пригнет. "Ну, каторжный, вывози!" А за сохой сам мужичок грудью напирает, руками, словно клещами, в соху впился, ногами в комьях земли грузнет, глазами следит, как бы соха не слукавила, огреха бы не дала. Пройдут борозду из конца в конец - и оба дрожат: вот она, смерть, пришла! Обоим смерть - и Коняге и мужику; каждый день смерть.

Аллегорией автор не ограничивается. Вместо пресной басенной морали возникает образ смерти как метафора жизни. Если учесть, что в языке слово «смерть», в отличие от слова «жизнь», не имеет значения временной протяженности (и в этом язык противоречит религиозному сознанию с его представлением о посмертии и о жизни как фрагменте смерти), то при уподоблении мы подменяем непрерывный процесс дискретной многократностью явления смерти. Но то, что происходит дальше, постепенно разворачивает метафору (кстати, имеющую древнейшее происхождение, так как изначальная лексика всегда амбивалентна, а метафоры в древности возникали при уподоблении предметов с сущностно близкими значениями) в миф. Кстати же, по мнению Афанасьева, фольклориста, современника Салтыкова-Щедрина, мифы и возникали из метафор. Если сравнивать с более современной концепцией О. Фрейденберг (середина ХХ века), то, наоборот, как раз метафора возникает из мифа. Но в любом случае метафора и миф генетически связаны.

Пыльный мужицкий проселок узкой лентой от деревни до деревни бежит; юркнет в поселок, вынырнет и опять неведомо куда побежит. И на всем протяжении, по обе стороны, его поля сторожат. Нет конца полям; всю ширь и даль они заполонили; даже там, где земля с небом слилась, и там все поля. Золотящиеся, зеленеющие, обнаженные - они железным кольцом охватили деревню, и нет у нее никуда выхода, кроме как в эту зияющую бездну полей. Вон он, человек, вдали идет; может, ноги у него от спешной ходьбы подсекаются, а издали кажется, что он все на одном месте топчется, словно освободиться не может от одолевающего пространства полей. Не вглубь уходит эта малая, едва заметная точка, а только чуть тускнеет. Тускнеет, тускнеет и вдруг неожиданно пропадет, точно пространство само собой ее засосет.

 

- 1 - 2 - 3 -На следующую страницу
ТЕМЫ РАЗДЕЛА:
РУССКАЯ ПРОЗА
РУССКАЯ ПОЭЗИЯ
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
УЧЕБНЫЕ ПОСОБИЯ
Словари на GRAMMA.RU
ПРОВЕРИТЬ СЛОВО:
значение, написание, ударение
 
 
 
Рейтинг@Mail.ru
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2018 г.
При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Политика конфиденциальности