Культура письменной речи - gramma.ru

НАЙТИ

 
ГлавнаяБИБЛИОТЕКА Литературоведение. Критика

Джордж Оруэлл

НОВЫЕ  СЛОВА
(1940)

(продолжение)

Перевод Глеба Разумовского
Предисловие Михаила Эпштейна

Слабость иносказательного метода в том, что, помимо сложности, он чаще всего не достигает цели. Для того, кто не является выдающимся художником (но, возможно, и для того, кто является таковым), неуклюжесть слов приводит к постоянному искажению. Написал ли кто-нибудь в своей жизни хотя бы только одно любовное письмо, в котором он сказал бы именно то, что подразумевал?

Писатель искажает себя и нарочно, и нечаянно. Нарочно, потому что случайные свойства слов постоянно соблазняют и отпугивают его от истинного замысла. У него возникает идея, которую он пытается выразить, а в результате получается дикая каша слов, и в ней вдруг более или менее случайно проявляется стиль. Это никоим образом не тот стиль, которого бы он желал, но, по меньшей мере, и не что-то избитое или пошлое, это "искусство". А поскольку "искусство" - довольно загадочный дар небес, грех не подобрать такую находку. Не всякий ли, обладающий хоть сколько-нибудь интеллектуальной честностью, сознает, что лжет с утра до вечера, на письме и в речи, просто потому, что ложь, в отличие от правды, укладывается в художественную форму? Тогда как, если бы слова представляли смысл настолько же полно и аккуратно, как высота помноженная на основание представляет площадь параллелограмма, по крайней мере, не было бы необходимости во вранье. А в уме читателя или слушателя происходит дальнейшее искажение, поскольку слова не являются прямыми проводниками смыслов и наводят его на мысли, которых изначально не содержат. Хороший пример – наше восприятие зарубежной поэзии. Из истории с зарубежными критиками и Vie Amoureuse du Docteur Watson известно, что настоящее понимание иностранной литературы почти что невозможно; и однако весьма невежественные люди не только заявляют, что получают удовольствие от поэзии на иностранных и даже мертвых языках, но, по-видимому, это так и есть. Вероятно, удовольствие они получают от чего-то такого, чего автор вовсе не подразумевал и, возможно, перевернулся бы в гробу, узнав, что ему приписывают. Я могу повторять про себя минут пять: Vixi puellis nuper idoneus, ради красоты слова idoneus. При этом, учитывая разрыв во времени и культуре, мое незнание латыни и то, что никто не знает, как латынь звучала на самом деле, насколько вероятно, что Гораций добивался именно того эффекта, от которого я получаю столько удовольствия? Как если бы я был в восторге от картины только благодаря нескольким брызгам краски, случайно попавшим на холст лет через двести, после того, как картина была написана. Заметьте, я не утверждаю, что искусство что-то приобрело бы, если бы слова были надежнее в передаче смысла. Насколько я понимаю, искусство процветает благодаря неотчетливости и неоттесанности языка. Я только в претензии к словам в их предполагаемой функции проводников смысла. Сдается мне, что по части точности и выразительности наш язык до сих пор пребывает в каменном веке.

Выход из положения, который я предлагаю – изобретать слова намеренно, как изобретают части автомобильного двигателя. Представим себе, что существует лексика, которая бы точно выражала жизнь разума и больше нет нужды в безнадежном чувстве невыразимости жизни, не нужно больше художественных фокусов; для выражения смысла достаточно найти нужные слова и расставить их по местам, как при решении алгебраического уравнения. Я думаю, польза от этого очевидна. Еще более очевидная польза – сесть и на практике приняться за процесс создания новых слов, руководствуясь здравым смыслом. Но прежде, чем говорить о способе создания новых слов, я, пожалуй, займусь возражениями, которые непременно возникнут.

Скажите любому разумному человеку: "давай, организуем общество по созданию новых, более точных слов и он, прежде всего, возразит, что это – сумасбродная идея, и, возможно, добавит, что имеющиеся слова, при правильном употреблении, справятся с любыми трудностями. Последнее возражение, конечно, исключительно теоретическое. На практике все понимают несостоятельность языка, достаточно таких выражений, как "слова бессильны", "не то, что было сказано, а как это было сказано" и т. п., но, в конце концов, будет сказано что-то вроде: "Нельзя действовать так педантически. Языки растут медленно, как цветы, их нельзя починить на скорую руку, как детали механизма, любой искусственный язык будет невыразительным и безжизненным, как эсперанто. Весь смысл слова – в постепенно приобретаемых ассоциациях" и пр., и пр.

Прежде всего, это возражение, как и большинство возражений, возникающих в связи с идеей любых изменений, не что иное, как одна из вариаций извечного "что есть, то пусть и будет". До сих пор мы не занимались намеренным созданием слов, и все живые языки развивались медленно и бессистемно; следовательно, языки не могут развиваться иначе. В настоящее время, если мы хотим сказать что-то слегка выходящее за рамки геометрического определения, мы вынуждены колдовать со звуками, ассоциациями и пр., следовательно, эта необходимость присуща самой природе слов. То, что одно не следует из другого – очевидно. И заметьте, когда я предлагаю абстрактные слова, я всего лишь предлагаю дополнение к существующей практике. Ибо мы и сейчас занимаемся созданием конкретных слов. Изобретая самолеты и велосипеды, мы, естественно, придумываем для них названия. Отсюда – один шаг к придумыванию названий для безымянных понятий, существующих в нашем сознании. Вы спрашиваете: "Почему ты не любишь мистера Смита?" и я отвечаю: "Потому что он лгун, трус и т. д.", - и я, почти наверняка, говорю не о настоящей причине. Про себя-то я думаю, что "он - такой тип", где "такой" означает что-то, что я понимаю и вы бы поняли, если бы я мог объяснить это словами. Почему бы не найти слова для обозначения "такого типа"? Единственная сложность – договориться о том, что мы называем. Но задолго до того, как такая проблема возникнет, читающий, думающий человек отшатнется от самой идеи изобретения слов. Аргументирует он это так, как я упомянул выше, или как-нибудь насмешливо или с сомнением. На самом деле, все эти аргументы – чепуха. Отрицательная реакция происходит от глубокого, иррационального инстинкта, суеверного по своей природе. Это чувство, что прямой разумный подход к сложностям, любая попытка решить жизненную проблему, как решают уравнение, – ни к чему не приведет и, более того, рискованна. Эта идея встречается на каждом шагу в самых разных формах. Весь этот вздор о народной способности кое-как довести дело до конца, и весь топкий, безбожный мистицизм, подстрекающий против сложности и надежности интеллекта, подразумевает по сути, что безопаснее - не думать.

Эти чувства происходят, как я убежден, из часто встречающейся у детей веры в то, что воздух полон ангелов-мстителей, готовых наказать за самонадеянность3. У взрослых этот страх сохраняется, как страх слишком рационального мышления. "Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель", "от гордости – погибель" и пр., и самая опасная гордость – ложная гордость интеллекта. Давид был наказан за то, что пересчитал людей, т. е. использовал свой интеллект в научных целях. Поэтому, например, такая идея, как эктогенез, помимо возможного влияния на здоровье человечества, семейную жизнь и т. п., воспринимается как сама по себе святотатственная. Точно так же покушение на столь фундаментальную вещь, как язык, есть покушение на саму структуру нашего разума, святотатство и посему опасно. Реформа языка – вмешательство в Божье дело (правда, я не утверждаю, что кто-то выскажет это именно так). Важно учесть это возражение, поскольку большинству людей оно помешает даже рассматривать такую идею, как реформа языка. Между тем,эта идея бесполезна, если за ее реализацию не возьмутся сразу многие. Для одиночки или небольшой группы взяться за восполнение языка, как делает сейчас Джеймс Джойс, - такой же абсурд, как играть одному в футбол. Нужны несколько тысяч одаренных, но нормальных людей, которые бы посвятили себя словотворчеству с такой же серьезностью, с какой люди посвящают себя в наше время исследованию Шекспира. Будь такое возможно, я верю, мы могли творить чудеса с языком.

Теперь – о средствах. Пример успешного создания слов, хоть и кустарного и в небольших количествах, можно наблюдать среди членов больших семейств. Все большие семьи имеют два-три своих словечка, ими придуманные и имеющее особенные, не находимые в словарях значения. Они говорят: "Смит – "такой-то" человек", используя домашнее слово и окружающие прекрасно понимают, о чем идет речь. Таким образом, в пределах одной семьи существует прилагательное, заполняющее один из многих пробелов в словаре. Такие слова могут создаваться в семье на основе общего опыта, без которого у слова не не может быть значения. Спросите меня, как пахнет бергамот, и я отвечу, что его запах немного похож на вербену. Если вы знаете, как пахнет вербена, вы поймете, о чем идет речь. Таким образом, метод изобретения слов – метод аналогий, основанный на неоспоримом общем опыте; необходим стандарт, на который можно сослаться, не опасаясь недоразумений, как на что-то столь же реальное, как запах вербены. В сущности, это должно свестись к наделению слов физическим (возможно, наглядным) существованием. Просто говорить об определениях – бесполезно, это видно из попыток определения слов, используемых литературными критиками (таких как "сентиментальный"4, "пошлый", "ужасный" и т. д.). Все они бессмысленны, или, скорее, имеют разный смысл для тех, кто их употребляет. Необходимо показать значение в какой-то очевидной (unmistakable) форме и тогда, когда оно опознано разными людьми и признано достойным названия – дать ему имя. Вопрос в том, как найти для мысли способ объективного существования.

 


На предыдущую страницу- 1 - 2 - 3 -На следующую страницу


В РАЗДЕЛЕ:



РЕКЛАМА





При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2020 г.
Политика конфиденциальности