Русский язык. Говорим и пишем правильно: культура письменной речи
На основную страницу Вопрос администратору Карта сайта
Русский язык. Говорим и пишем правильно: культура письменной речи
Поиск
"КОЛОКОЛ" РУССКИЙ ЯЗЫК СТИЛЬ ДОКУМЕНТА ЛИТЕРАТУРА УЧИТЕЛЮ БИБЛИОТЕКА ЭКЗАМЕНЫ СПРАВКА КОМНАТА ОТДЫХА
Главная БИБЛИОТЕКА Литературоведение. Критика
 

К. И. ЧУКОВСКИЙ

Анна Ахматова

Публикуется по книге: Хрестоматия критических материалов.
Русская литература рубежа XIX - XX веков. М.: Айрис Пресс, Рольф, 1999.
Электронная версия подготовлена А.В. Волковой - www.slovesnik.ru

I

(*77) Анну Андреевну Ахматову я знал с 1912 года. Тоненькая, стройная, похожая на робкую пятнадцатилетнюю девочку, она ни на шаг не отходила от мужа, молодого поэта Н. С. Гумилева, который тогда же, при первом знакомстве, назвал ее своей ученицей.

То было время ее первых стихов и необыкновенных, неожиданно шумных триумфов. Прошло два-три года, и в ее глазах, в осанке, и в ее обращении с людьми наметилась одна главнейшая черта ее личности: величавость. Не спесивость, не надменность, не заносчивость, а именно величавость "царственная", монументально важная поступь, нерушимое чувство уважения к себе, к своей высокой писательской миссии.

С каждым годом она становилась величественнее. Нисколько не заботилась об этом, это выходило у нее само собой. За все полвека, что мы были знакомы, я не помню у нее на лице ни одной просительной, заискивающей, мелкой или жалкой улыбки. При взгляде на нее мне всегда вспоминалось некрасовское:

        Есть женщины в русских селеньях 
        С спокойною важностью лиц, 
        (*78) 
        С красивою силой в движеньях, 
        С походкой, со взглядом цариц...

Даже в позднейшие годы, в очереди за керосином, селедками, хлебом, даже в переполненном жестком вагоне, даже в ташкентском трамвае, даже в больничной палате, набитой десятком больных, всякий, не знавший ее, чувствовал ее "спокойную важность" и относился к ней с особым уважением, хотя держалась она со всеми очень просто и дружественно, на равной ноге.

Замечательна в ее характере и другая черта. Она была совершенно лишена чувства собственности. Не любила и не хранила вещей, расставалась с ними удивительно легко. Подобно Гоголю, Аполлону Григорьеву1, Кольриджу2 и другу своему Мандельштаму, она была бездомной кочевницей и до такой степени не ценила имущества, что охотно освобождалась от него, как от тяготы. Близкие друзья ее знали, что стоит подарить ей какую-нибудь, скажем, редкую гравюру или брошь, как через день или два она раздаст эти подарки другим. Даже в юные годы, в годы краткого своего "процветания", жила без громоздких шкафов и комодов, зачастую даже без письменного стола.

Вокруг нее не было никакого комфорта, и я не помню в ее жизни такого периода, когда окружавшая ее обстановка могла бы назваться уютной.

Самые эти слова "обстановка", "уют", "комфорт" были ей органически чужды - и в жизни, и в созданной ею поэзии. И в жизни и в поэзии Ахматова была чаще всего бесприютна.

Конечно, она очень ценила красивые вещи и понимала в них толк. Старинные подсвечники, восточные ткани, гравюры, ларцы, иконы древнего письма и т.д. то и дело появлялись в ее скромном жилье, но через несколько дней исчезали. Не расставалась она только с такими вещами, в которых была запечатлена для нее память сердца. То были ее "вечные спутники": шаль, подаренная ей Мариной Цветаевой, рисунок ее друга Модильяни3, перстень, полученный ею от покойного мужа, - все эти "предметы роскоши" только сильнее подчеркивали убожество ее повседневного быта, обстановки: ветхое одеяло, дырявый диван, изношенный узорчатый халат, который в течение долгого времени был ее единственной домашней одеждой.

То была привычная бедность, от которой она даже не пыталась избавиться.

В 1964 году, получив премию Таормино, она закупила в Италии целый ворох подарков для своих близких и дальних друзей, а на себя истратила едва ли двадцатую часть своей премии.

Единственной утварью, оставшейся при ней постоянно, был ее потертый чемоданишко, который стоял в углу наготове, набитый блокнотами, тетрадями стихов и стихотворных набросков, - чаще всего без конца и начала. Он был неотлучно при ней во время всех ее поездок в Воронеж, в Ташкент, в Комарове, в Москву.

Даже книги, за исключением самых любимых, она, прочитав, отдавала другим. Только Пушкин, Библия, Данте, Шекспир, Достоевский были постоянными ее собеседниками. И она нередко брала эти книги - то одну, то другую - в дорогу. Остальные книги, побывав у нее, исчезали.

(*79) Вообще - повторяю - она была природная странница, и в последние годы, приезжая в Москву, жила то под одним, то под другим потолком у разных друзей, где придется...

И чаще всего она расставалась с такими вещами, которые были нужны ей самой.

Как-то в двадцатом году, в пору лютого петроградского голода, ей досталась от какого-то заезжего друга большая и красивая жестянка, полная сверхпитательной, сверхвитаминной "муки", изготовленной в Англии достославною фирмою "Нестле". Одна маленькая чайная ложка этого концентрата, разведенного в кипяченой воде, представлялась нашим голодным желудкам недосягаемо сытным обедом. А вся жестянка казалась дороже бриллиантов. Мы все, собравшиеся в тот день у Анны Андреевны, от души позавидовали обладательнице такого богатства.

Было поздно. Гости, вдоволь наговорившись, стали расходиться по домам. Я почему-то замешкался и несколько позже других вышел на темную лестницу. И вдруг - забуду ли я этот порывистый, повелительный жест ее женственно красивой руки? - она выбежала вслед за мной на площадку и сказала обыкновеннейшим голосом, каким говорят "до свидания":

- Это для вашей... для дочки... Для Мурочки...

И в руках у меня очутилось драгоценное "Нестле".

Напрасно повторял я: "что вы! это никак невозможно!.. да я ни за что... никогда..." Передо мною захлопнулась дверь и, сколько я ни звонил, не открылась.

Таких случаев я помню немало.

Однажды в Ташкенте кто-то принес ей в подарок несколько кусков драгоценного сахару.

Горячо поблагодарила дарителя, но через минуту, когда он ушел и в комнату вбежала пятилетняя дочь одного из соседей, отдала ей весь подарок.

- С ума я сошла, - пояснила она, - чтобы теперь (то есть во время войны. -К. Ч.) самой есть сахар...

В Москве и сейчас проживает писательница, у которой лет пятнадцать назад не было средств, чтобы закончить свою трудоемкую книгу. Писала она эту книгу уже несколько лет. Анна Андреевна как раз в то время - после долгого безденежья - получила наконец небольшой гонорар, кажется, за свои переводы, на который купила писательнице пишущую машинку, чтобы та, пользуясь дополнительным заработком, могла довести свою книгу до конца.

Не об этой ли необычайной своей доброте проговорилась Анна Ахматова в нескольких строках "Предыстории", где она вспоминает свою покойную мать:

        И женщина с прозрачными глазами, 
        С редчайшим именем4, и белой ручкой, 
        И добротой, которую в наследство 
        Я от нее как будто получила, -
        Ненужный дар моей жестокой жизни...

(*80) Такой же значительной чертой ее личности была ее огромная начитанность. Она была одним из самых начитанных поэтов своей эпохи. Терпеть не могла тратить время на чтение модных сенсационных вещей, о которых криком кричали журнально-газетные критики. Зато каждую свою любимую книгу она читала и перечитывала по нескольку раз, возвращаясь к ней снова и снова.

Ее отзывы о книгах, о писателях всегда восхищали меня своей самобытностью. В них сказывался свободный, проницательный ум, не поддающийся стадным влияниям. Даже не соглашаясь с нею, нельзя было не любоваться силой ее здравого смысла, причудливой меткостью ее приговора.

В одной из ее статей есть такая строка "мой предшественник Щеголев". Для многих это прозвучало загадкой. Щеголев не поэт, но ученый-историк, специалист по двадцатым - тридцатым годам XIX века, замечательный исследователь биографии Пушкина. Если бы она написала "мой предшественник Тютчев"! или "мой предшественник Баратынский", это было бы в порядке вещей. Но не многие знали тогда, что ее предшественниками были не только лирики, но и ученые: Пушкина знала она всего наизусть - и так зорко изучила его и всю литературу о нем, что сделала несколько немаловажных открытий в области научного постижения его жизни и творчества. Пушкин был ей родственно близок - как суровый учитель и друг.

Историю России она изучила по первоисточникам, как профессиональный историк, и когда говорила, например, о протопопе Аввакуме, о стрелецких женках, о том или другом декабристе, о Нессельроде5 или Леонтии Дубельте6 - казалось, что она знала их лично. Этим она живо напоминала мне Юрия Тынянова и академика Тарле7. Диапазон ее познаний был широк. История древней Ассирии, Египта, Монголии была так же досконально изучена ею, как история Рима и Новгорода.

И при этом она никогда не производила впечатления книжницы, ученой педантки. Живую жизнь со всеми ее радостями, страстями и бедами она ставила превыше всего. Об одном современном поэте, который, черпая вдохновение из книг, пытался запечатлеть свои чувства в лирике, она с улыбкой жалости сказала:

- Он пишет так, будто у него за спиной была жизнь.

II

Ее поэзия

От дома того - ни щепки,
Та вырублена аллея.
Анна Ахматова

Едва только вышли ее первые книги "Вечер", "Четки", "Белая стая", я сделал попытку дознаться, в чем первооснова ее лирики. И увидел, что даже тогда, в пору своего преуспеяния и громких литературных успехов, она в своей юной (*81) поэзии тяготела к темам бедности, сиротства и скитальчества. Любимыми ее эпитетами были: скудный, убогий и нищий.

Ее лирическая героиня так и говорила любимому:

        Зачем ты к нищей грешнице стучишься?..

Да и вещи, которыми насыщены ее молодые стихи, тоже тяготели к убожеству:

        Убогий мост, скривившийся немного... 
        Тверская скудная земля...

"Потертый коврик", "ветхий колодец", "стоптанные башмаки", "разбитая, поваленная статуя" - наиболее сродни ее творчеству.

Даже Музу свою она изображала убогой:

        И Муза в дырявом платке 
        Протяжно поет и уныло.

"Она поэт сиротства и вдовства, - писал я о ней в 1920 году. - Ее лирика питается чувствами необладания, разлуки, утраты. Безголосый соловей, у которого отнята песня; танцовщица, которую покинул любимый; "девушки, не знавшие любви"; женщина, теряющая сына; и та, у которой умер сероглазый король; и та, у которой умер царевич, -

        Он никогда не придет за мною... 
        Умер сегодня мой царевич, -

и та, о которой у Ахматовой сказано: "Вестей от него не получишь больше"; и та, которая не может найти дорогой для нее белый дом, хоть и знает, что он где-то здесь неподалеку, - все это осиротелые души, теряющие самое милое, и, полюбив эти осиротелые души, полюбив лирически переживать их сиротские потери, как свои, Ахматова из этих сиротских потерь создала свои лучшие песни.

Эти песни так у нее и зовутся: "Песенка о вечере разлук"; "Песня последней встречи", "Песнь прощальной боли"...

Словно для того, чтобы доказать, что ее лирика и в самом деле питается чувством необладания, разлуки, утраты, она к концу жизни ввела в свой поэтический лексикон такие негативные слова, как "непосылка", "невстреча". В 1963 году она написала стихи, которые так и называются "При непосылке поэмы", а "невстреча" стала ее лирической темой в пятидесятых годах...

Множество ее стихотворений написаны под знаком не и без: "нецелованные губы", "бесславная слава".

И в ее "Поэме без героя" - тот же пафос невоплощения, необладания, отсутствия:

(*82)

        Звук шагов, тех, которых нету, 
        По сияющему паркету...

Когда перелистываешь книгу Ахматовой - вдруг среди скорбных страниц о разлуке, о сиротстве, о бездомности набредешь на такие стихи, которые убеждают нас, что в жизни и в поэзии этой "бездомной странницы" был Дом, который служил ей во все времена ее верным и спасительным прибежищем.

Этот Дом - родина, родная русская земля. Этому Дому она с юных лет отдавала все свои самые светлые чувства, которые раскрылись вполне, когда он подвергся бесчеловечному нападению фашистов. В печати стали появляться ее грозные строки, глубоко созвучные народному мужеству и народному гневу. Голос ее из интимного, порою еле слышного шепота стал громким, витийственным, грозным голосом истекающего кровью, но непобедимого народа:

        Мы детям клянемся, клянемся могилам, 
        Что нас покориться никто не заставит!

        Час мужества пробил на наших часах, 
        И мужество нас не покинет...

В статьях об Ахматовой мне случалось читать, будто эта боль и радость о русской земле появилась в ее поэзии нежданно-негаданно, - лишь во время последней войны. Это, конечно, неверно. В книге "Белая стая", созданной в годы первой войны (1914-1917), она высказала такие же чувства; в самом начале войны она сочувственно записала слова, услышанные ею в народе:

        Только нашей земли не разделит 
        На потеху себе супостат: 
        Богородица белый расстелит 
        Над скорбями великими плат...

IV

"Предыстория"

И чудилось: рядом шагают века
Анна Ахматовa

Анна Ахматова - мастер исторической живописи. Определение странное, чрезвычайно далекое от прежних оценок ее мастерства. Едва ли это определение встречалось хоть раз в посвященных ей книгах, статьях и рецензиях - во всей необъятной литературе о ней.

И все же оно кажется мне точным и правильным. Здесь самая суть ее позднего творчества. И люди, и предметы, и события стали постигаться ею в (*83) исторической своей атмосфере, вне которой она уже не видела их. Не оттого ли у нее стали так многозначительны и вески слова: "годы", "эпоха", "век"... Всякому писателю, наделенному подлинным чувством истории, свойственно живое ощущение взаимосвязи отдельных эпох. Отсюда вещие строки Ахматовой:

        Как в прошедшем грядущее зреет, 
        Так в грядущем прошлое тлеет...

Для нее это не просто афоризм, эту истину она воплотила в живых и осязаемых образах.

Одно из своих стихотворений, изображающих семидесятые годы, она так и назвала "Предыстория". Здесь впервые во всей полноте раскрылось ее мастерство в области художественного воплощения истории. Здесь - далекая предыстория тех громадных событий, которые произошли в конце первой четверти двадцатого века. Здесь утверждается их неизбежность, а следовательно, и их оправдание. Для Ахматовой они связаны как причина и следствие.

Стихотворение короткое - всего пятьдесят с чем-то строк, - но оно так густо насыщено всеми бытовыми реалиями той эпохи, в нем столько ее мельчайших примет, в каждом слове такая, как сказал бы Гоголь, бездна пространства, что, когда дойдешь до последней строки, кажется - прочитал целый том...

Чтобы нам стало окончательно ясно, какова была точная дата этих разрозненных образов, Ахматова упоминает об Анне Карениной, вся трагическая жизнь которой крепко спаяна со второй половиной семидесятых годов.

Комментариями к этим стихам можно было бы заполнить десятки страниц, указав, например, на их тесную связь с романом Достоевского "Подросток", написанным в 1875 году, сатирами Щедрина и Некрасова, относящимися к той же эпохе.

Щедрин и Некрасов упоминаются в "Предыстории" по случайному поводу: оба они жили на Литейном проспекте невдалеке друг от друга - наискосок от того "Фонтанного дома", где было жилье Ахматовой. Центральный герой поэмы - "омский каторжанин" Достоевский. Поэтому-то и упоминается здесь петербургский Семеновский плац, где в 1849 году был инсценирован расстрел петрашевцев, к числу которых принадлежал и молодой Достоевский. Так как его позднейшие произведения, при всей их реакционности, оставались зачастую верны демократическим, бунтарским идеям, которые привели его в юности на Семеновский плац, Ахматова и говорит в своей поэме, что многие страницы его позднейших статей и романов -

        Семеновским припахивают плацем.
        

Потому-то названы здесь Старая Русса, где в последние годы жизни Достоевский нередко проводил летние и осенние месяцы, и Оптина п`устынь, (*84) старинный монастырь, куда в 1878 году он ездил для изучения монашеской жизни, которую намеревался изобразить в "Карамазовых".

Вообще "Предыстория" представляется мне шедевром исторической живописи, одним из самых зрелых произведений Ахматовой. Она вполне достойна встать рядом с теми великолепными характеристиками прошлого столетия и нынешнего, какие даны Блоком в его (тоже исторической) поэме "Возмездие". Здесь та же густота метких и многозначительных образов. Сказано, например, только два очень коротеньких слова:

        Страну знобит, -

но этот озноб страны для нас, читателей, есть большая находка, так как здесь точная формула семидесятых годов, какими их ощущал Достоевский.

Так же знаменателен смысл эпиграфа, предпосланного "Предыстории". Эпиграф взят из пушкинского "Домика в Коломне" - пять простых нарочито обыденных слов, между тем в них вскрываются те чувства Ахматовой, которые внушили ей эту поэму:

        Я теперь живу не там...

В переводе на ахматовский язык это значит: "Я живу теперь не в той эпохе. Я переселилась в другую. А та для меня только прошлое, только увертюра к иным временам".

Таким же историком явила себя Анна Ахматова, изображая далекое npошлое своей родины - Царского Села, этого "города парков и зал" ("Pyccкий Трианон"):

        В тени елизаветинских боскетов
        Гуляют пушкинских красавиц внучки
        Все в скромных канотье, в тугих корсетах,
        И держат зонтик сморщенные ручки...

Стихотворение названо "В царскосельском парке" с характерным подзаголовком: "Девяностые годы"...

V

Поэма без героя

Оттого-то я и могу утверждать, что в "Поэме без героя" есть самый настоящий герой, и герой этот - Время. Вернее: два героя, два Времени. Две полярно противоположные и враждебные друг другу эпохи. Каждая замечательна тем, что она являет собою канун необычайных событий.

Одна из этих канунных эпох - 1913 год, начало конца самодержавной России, (*85) ее судорога, ее предсмертные корчи. К повествованию об этой эпохе вполне применим эпиграф, избранный Анной Ахматовой: "То был последний год". Действительно последний, потому что завтра война (1914-1917), а послезавтра - катастрофический крах вековых устоев гигантской империи.

Другая эпоха, изображенная в той же поэме, - 1941 год, канун другой, воистину народной войны и победы. Война разразилась в июне, а покуда, в зимнюю многоснежную петербургскую полночь, в комнату к одинокому автору врываются шумной толпой под личинами рождественских ряженых давно умершие друзья его "пылкой юности" (hot youth), и в памяти у него до мельчайших деталей воскресает тринадцатый год.

Уверенной кистью Ахматова изображает ту зиму, которая так живо вспоминается мне, как одному из немногих ее современников, доживших до настоящего дня.

И почти все из того, что младшему поколению читателей может показаться невнятным и даже загадочным, для меня, как и для других стариков-петербуржцев, не требует никаких комментариев...

Когда Ахматова говорит, обращаясь к своей героине, сошедшей к ней из рамы портрета:

        Ты ли, Путаница-Психея, -

мне, как и другим моим сверстникам, ясно, что речь идет об артистке Ольге Афанасьевне Глебовой-Судейкиной, исполнявшей в Суворинском театре две главные роли в пьесах Юрия Беляева "Псиша" и "Путаница", а в Театре миниатюр, на Литейном, роль Козлоногой в балете И. Саца. В газетах и журналах, начиная с декабря 1909 года, можно найти очень горячие отзывы об ее кокетливой, грациозно-простодушной игре. Ее муж Сергей Судейкин, известный в ту пору художник, написал ее портрет во весь рост в роли Путаницы (так звалась героиня пьесы).

В поэме Ахматовой она является нам -

        Вся в цветах, как "Весна" Боттичелли.

У Боттичелли девушка, символизирующая на его картине Весну, щедро сыплет на землю цветами. Мне всегда казалось, что Ольга Судейкина и своей победительной, манящей улыбкой, и всеми ритмами своих легких движений похожа на эту Весну. У нее был непогрешимый эстетический вкус. Помню те великолепные куклы, которые она, никогда не учась мастерству, так талантливо лепила из глины, а порою шила из цветных лоскутков. Ее комната действительно была убрана как беседка. В поэме Анна Ахматова называет ее "подругой поэтов". Она действительно была близка к литературным кругам. Я встречал ее у Сологуба, у Вячеслава Иванова - иногда вместе с Блоком, а иногда, насколько я помню, с Максимилианом Волошиным. Нарядная, обаятельно женственная, всегда окруженная роем поклонников, она была живым воплощением своей (*86) отчаянной и прямой эпохи; недаром Ахматова избрала ее главной героиней той части поэмы, где изображается Тринадцатый год:

        Что глядишь ты так смутно и зорко: 
        Петербургская кукла, актерка...

Впрочем, ясно, что, как и другие герои поэмы, Путаница-Психея не столько конкретная личность, сколько широко обобщенный типический образ петербургской женщины тех лет. В этом образе сведены воедино черты многих cовременниц Ахматовой.

Как и во всякий реакционный период, в те годы, о которых вспоминает Ахматова, дошло до невероятных размеров число самоубийств, особенно среди молодежи. Самоубийства стали эпидемией и даже, как это ни удивительно, модой. Газеты ежедневно сообщали о десятках людей, которые вешались, травились, стрелялись, и все это с необыкновенною легкостью, часто по самому ничтожному поводу. Чувство исторической правды подсказало Ахматовой, что одним из типичнейших персонажей ее повести о тех погибельных днях непременно должен быть самоубийца.

Вряд ли необходимо допытываться, вспоминает ли она действительный случай или это ее авторский вымысел. Если бы даже этого случая не было, - а мы, старожилы, хорошо его помним, - все же поэма не могла бы без него обойтись, так как были тысячи подобных. Юный поэт Всеволод Князев, двадцатилетний драгун, подсмотрел как-то ночью, что "петербургская кукла, актерка", в которую он был исступленно влюблен, воротилась домой не одна, и, недолго думая, в ту же минуту пустил себе пулю в лоб перед самой дверью, за которой она заперлась со своим более счастливым возлюбленным.

Строки поэмы:

        Я оставлю тебя живою,
        Но ты будешь моей вдовою, -

предсмертное обращение Всеволода Князева к изменившей ему "актерке", равно как и его восклицание:

        Я к смерти готов8. 

Об этой-то смерти у Ахматовой сказано:

        Сколько гибелей шло к поэту, 
        Глупый мальчик: он выбрал эту...

Гибелей действительно шло к нему много: через несколько месяцев разразилась война...

Взирая с "башни сорокового года" на то далекое время, Анна Ахматова (*87) судит его суровым судом, называет его "бесноватым", и "грешным", и "блудным", проклинает созданных им "краснобаев", "лжепророков и магов". Но было бы противоестественно, если бы она, как и всякий пожилой человек, вспоминающий свои юные годы, не испытывала к ним ничего, кроме враждебного чувства.

Ненависть к этой эпохе сочетается в поэме Ахматовой с глубокой подспудной любовью. Эта любовь объяснима:

        Сплю - мне снится молодость наша.

И кроме того нельзя забывать, что русская история даже в эпохи упадка никогда не бывала бесплодна. Поэма была бы очень далека от исторической правды, если бы умолчала о том, что с удушливой этой порой неразрывно связаны имена таких чудотворцев родного искусства, как Шаляпин, Павлова, Александр Блок, молодой Маяковский, Всеволод Мейерхольд, Игорь Стравинский. Каждый из них зримо или незримо присутствует на страницах поэмы Ахматовой - правда, в том же трагическом и жутком аспекте, что и прочие образы...

VI

"Невстреча" - победная сила поэзии

Как и многие другие произведения Ахматовой, "Поэма без героя" питается горестным чувством утраты, сиротства, несостоявшейся встречи, обманутой надежды, разлуки. Среди толпящихся в ее доме новогодних гостей нет одного, наиболее желанного. В поэме говорится о нем:

        Человек, что не появился
        И проникнуть в тот зал не мог...

Это неотступное чувство разлуки с единственно желанным и жданным усиливает трагическую тональность поэмы.

Даже когда героиня говорит о ворвавшихся в ее жилище гостях:

        Не для них здесь готовился ужин, -

ясно, что в ее воображении ужин готовился именно для этого непришедшего гостя. Его отсутствие - лейтмотив всей первой главы поэмы...

На этих же страницах оживает и другая заветная тема Ахматовой - о несокрушимости подлинных созданий искусства, о том, что всякий великий поэт, каким бы он ни казался в своем быту беззащитным и немощным, сильнее всех своих самых могучих противников, пытающихся уничтожить его, - в конце концов он непременно одержит победу над ними. В эту победонос-(*88)ную силу поэзии Ахматова верила крепко и набожно. Упорно исповедовал она свою веру во многих горделивых стихах. "Наше священное ремесло", говорила она:

        Существует тысячи лет...
        С ним и без света миру светло.

Это "священное ремесло" в глазах Ахматовой тем и драгоценно, что уже столько веков несет человечеству свет. Всякая попытка темных сил так или иначе наложить на него руку есть кощунство, обреченное на постыдный провал, и раньше всего потому, что великая поэзия бессмертна, что она всегда переживает всех своих врагов и гонителей:

        Ржавеет золото, и истлевает сталь, 
        Крошится мрамор. К смерти все готово. 
        Всего прочнее на земле - печаль 
        И долговечней - царственное слово...

Здесь в этой вере в могущество слова - утешение и гордость Ахматовой. Именно долговечность поэзии и служит ей душевной опорой. Это, по ее словам, вполне сознавал юный Александр Великий, приказавший главе своих войск сжечь дотла весь завоеванный город, все его башни и храмы, -

        Но вдруг задумался и, просветлев, сказал:
        "Ты только присмотри, чтоб цел был Дом Поэта".

Замечательно здесь слово "просветлев". С таким же просветленным лицом прославляет Ахматова долговечность и могущество поэзии...

Наибольшую эмоциональную силу каждому из образов поэмы придает ее неблагополучный, тревожащий ритм, органически связанный с ее неблагополучной и тревожной тематикой.

Это прихотливое сочетание двух анапестических стоп то с амфибрахием, то с одностопным ямбом можно назвать ахматовским. Насколько я знаю, такая ритмика (равно как и строфика) до сих пор были в русской поэзии неведомы. Построена поэма симфонически, и каждая из трех ее частей имеет свой музыкальный рисунок, свой ритм в пределах единого метра и, казалось бы, одинакового строения строф. Здесь творческая находка Ахматовой: нельзя и представить себе эту поэму в каком-нибудь другом музыкальном звучании.

VII

...Ее образы никогда не жили своей собственной жизнью, а всегда служили раскрытию лирических переживаний поэта, его радостей, скорбей и тревог. (*89) Немногословно и сдержанно выражала она все эти чувства. Какой-нибудь еле заметный микроскопический образ был насыщен у нее такими большими эмоциями, что он один заменял собою десятки патетических строк.

В начале ее творческой жизни ее огромный музыкально-лирический дар сказался главным образом в любовных стихах, посвященных томлениям, мукам, безумствам, радостям и тревогам любви. Здесь власть ее лирики была беспредельна. Молодежь двух или трех поколений влюблялась, так сказать, под аккомпанемент стихотворений Ахматовой, находя в них воплощение своих собственных чувств. Эти стихи Ахматовой принято, по непонятной причине, называть интимными, камерными, как будто любовь, при всей своей глубочайшей интимности, не всечеловеческое, не всенародное чувство, как будто существуют сердца, не подвластные ей.

И мы уже видели, ее поэзия питалась - даже в первоначальных стихах - чувством родины, болью о родине, и эта тема звучала в ее поэзии все громче, так как Ахматова давно уже встала лицом к лицу с широкими, вселенскими темами, к которым привела ее жизнь. О чем бы она ни писала в последние годы, всегда в ее стихах ощущалась упорная дума об исторических судьбах страны, с которой она связана всеми корнями своего существа...

VIII

Многообразие ликов

Так как в поэзии и в жизни Анны Ахматовой было много скорбей и обид, читатели могут, пожалуй, подумать, будто характер у нее был угрюмый и мрачный.

Ничто не может быть дальше от истины. В литературной среде я редко встречал человека с такой склонностью к едкой иронической шутке, к острому слову, к сарказму.

Странным образом эта насмешливость совмещалась в ней с добротой и душевностью.

Из больших поэтов, наделенных столь же язвительным юмором, я могу назвать только Тютчева. Помню, как в юности я удивился и даже обиделся, когда мне впервые довелось прочитать, что этот космически грандиозный поэт был в то же время записным остроумцем, откликавшимся смешными (и не смешными) остротами на всякую злобу дня.

Остроты Тютчева сохранялись и в письмах, и в записях, и, конечно, было бы очень печально, если бы знавшие Анну Андреевну не записали по свежим следам ее иронических (иногда очень хлестких) отзывов о тех или иных книгах, событиях, людях, вещах. Эти шутки были мало похожи на тютчевские: Тютчев, дипломат и придворный, был далек от литературных кругов, Ахматова же, можно сказать, взлелеяна ими. Ее собеседниками с первых же ее девических лет были Николай Гумилев, Михаил Лозинский9, Осип Мандельштам. Еще в "Белой стае", перечисляя те немногие радости, которые (*90) тешили ее в ранние годы писательской славы, она с особенной любовью вспоминает:

        Веселость едкую литературной шутки.

В ее книгах "едкая литературная шутка" долго не находила никаких отражений, покуда не была создана "Поэма без героя" ("Девятьсот тринадцатый год"), на многих страницах которой преобладает патетико-иронический тон.

Во всех ее книгах среди множества стихотворений есть лишь одна эпиграмма. Эпиграмма характерная, очень значительная, но слишком уж сжато написанная и потому требующая углубленного чтения. Она так и называется: "Эпиграмма". В ней говорится о тех знаменитых красавицах, которым величайшие в мире поэты посвятили свои бессмертные любовные гимны. Не без злорадства напоминает Ахматова, что Лаура и Беатриче, гениально воспетые Петраркой и Данте, сами были бесталанны и безгласны: ни одним поэтическим словом не могли бы они выразить в стихах свои мысли и чувства.

По утверждению Анны Ахматовой, женщины так и остались немотствующими в течение многих веков, покуда она не научила их раскрывать в поэзии свои радости, боли и чаяния. Кончилось их многовековое молчание, но, к сожалению, они плохо воспользовались теми уроками, которые были преподаны ею, и разочарованная учительница стала с тоскою желать, чтобы они вновь замолчали. На них-то и обрушивается ее эпиграмма.

Эта "едкая литературная шутка", для разъяснения которой мне потребовалось такое большое количество слов, спрессована Ахматовой в четыре строки:

        Могла ли Биче словно Дант творить10 
        Или Лаура жар любви восславить? 
        Я научила женщин говорить... 
        Но, боже, как их замолчать заставить!

По этой эпиграмме можно судить, до какой чрезвычайной компактности доводила свои стихотворения Ахматова и, кроме того, какого она была высокого мнения о своей исторической миссии.

Никогда не забывала она того почетного места, которое ей уготовано в летописях русской и всемирной словесности. Это сознание укрепляло ее в самые безотрадные периоды жизни. Только оно дало ей моральную силу перенести тяжелые удары судьбы.

Отсюда же ее горячий протест против нынешних Лаур и Беатриче, рабски имитировавших ее новаторский стиль. Когда в "Вечере" появилось двустишие: (*91)

        Я на правую руку надела 
        Перчатку с левой руки, -

Анна Андреевна сказала смеясь: "Вот увидите, завтра такая-то - она назвала имя одной из самых юрких поэтесс того времени - напишет в своих стихах:

        Я на правую ногу надела 
        Калошу с левой ноги".

Предсказание ее вскоре сбылось: правда, имитаторша не прикоснулась к перчаткам Ахматовой - зато похитила у нее всю ее лексику, ее интонации, внешние приемы ее мастерства.

И таких подражательниц было в те времена очень много. Тотчас же после появления в печати "Вечера" и "Четок" на страницы журналов так и хлынули дамские вирши - жеманные, безвкусные, истеричные, пошлые, лишенные чувства меры и того благородного стиля, которые сделали поэзию Ахматовой одним из лучших достояний русской лирики...

Устных эпиграмм я слышал от нее очень много, а иные записал с чужих слов. Вот одна из них - чрезвычайно типичная.

Приехал к ней из Стокгольма почтительный швед, писавший о ней какую-то ученую книгу. Через два-три дня ее спросили, пришлись ли ей по душе те суждения, какие он высказал об ее даровании.

Анна Андреевна мгновенно ответила:

- Я никогда не видела такой ослепительно белой рубашки, как та, что была на нем. Мы тут воевали, устраивали революцию, голодали, снова воевали, а шведы все эти годы сти-и-рали и гла-а-дили эту рубашку...

Последние слова она произнесла очень протяжно. Они показались мне исчерпывающей характеристикой ее отношения к мыслям ее иноземного гостя.

Как-то заспорили при ней о каком-то ленинградском литераторе. Одни говорили, что он широко эрудирован и очень умен, другие - что глуповат.

- Нет, он умен, и даже очень, - сказала Ахматова. - Но из осторожности он предпочитает жить не своим умом, но чужой глупостью.

Эта эпиграмма, применимая не только к тому литератору, о котором случайно зашел разговор, но и ко многим из нас, именно в силу своей обобщенности, произвела на меня впечатление народной пословицы.

Когда Анна Андреевна была женой Гумилева, они оба увлекались Некрасовым, которого с детства любили. Ко всем случаям своей жизни они применяли некрасовские стихи. Это стало у них любимой литературной игрой. Однажды, когда Гумилев сидел поутру у стола и спозаранку прилежно работал, Анна Андреевна все еще лежала в постели. Он укоризненно сказал ей словами Некрасова:

        
        Белый день занялся над столицей, 
        Сладко спит молодая жена,
        (*92) 
        Только труженик муж бледнолицый 
        Не ложится, ему не до сна.

Анна Андреевна ответила ему такой же цитатой:

        ...на красной подушке 
        Первой степени Анна лежит11.

В другом месте я уже рассказывал, что было несколько человек, с которыми ей особенно "хорошо смеялось", как любила она выражаться. Это были Осип Мандельштам и Михаил Леонидович Лозинский - ее товарищи, самые близкие....

Пишу эти строки и все время боюсь, что у читателя составится превратное мнение, будто я пытаюсь изобразить Ахматову, наперекор всем фактам ее биографии, жизнерадостной, беспечно-веселой.

Конечно, я далек от подобных намерений. Но я так часто видел ее изнуренной бессонницами, болезнями, бедностью, тяжким трудом, что мне, естественно, захотелось напомнить себе и другим ее улыбку, ее юмор, ее радостный смех, так как нельзя же характеризовать человека одной-единственной чертой его личности, одним периодом его биографии.

В характере Ахматовой было немало разнообразнейших качеств, не вмещающихся в ту или иную упрощенную схему. Ее богатая, многосложная личность изобиловала такими чертами, которые редко совмещаются в одном человеке.

Порою, особенно в гостях, среди чужих, она держала себя с нарочитою чопорностью, как светская дама высокого тона, и тогда в ней чувствовался тот изысканный лоск, по которому мы, коренные петербургские жители, безошибочно узнавали людей, воспитанных Царским Селом. Такой же, кстати сказать, отпечаток я всегда чувствовал в голосе, манерах и жестах наиболее типичного из царскоселов Иннокентия Анненского. Приметы этой редкостной породы людей: повышенная восприимчивость к музыке, поэзии и живописи, тонкий вкус, безупречная правильность тщательно отшлифованной речи, чрезмерная (слегка холодноватая) учтивость в обращении с посторонними людьми, полное отсутствие запальчивых, необузданных жестов, свойственных вульгарной развязности.

Ахматова прочно усвоила все эти царскосельские качества. В двадцатых - тридцатых годах среди малознакомых людей, в театре или на парадном обеде, она могла показаться постороннему глазу даже слишком высокомерной и чинной.

Верная царскосельским традициям, навеки связавшая свое имя и судьбу с (*93) Ленинградом, с его каналами, улицами, дворцами, музеями, кладбищами, она представляется многим воплощением северной русской культуры.

Один напыщенный критик даже назвал ее "Звездой Севера". Почему-то все охотно забывали, что родилась она у Черного моря и в детстве была южной дикаркой - лохматой, шальной, быстроногой. К немалому огорчению родителей, по целым дням пропадала она у скалистых берегов Херсонеса, босая, веселая, вся насквозь опаленная солнцем, - такая, какой она описала себя в поэме "У самого моря"...

"Вы и представить себе не можете, каким чудовищем я была в те годы, - вспоминала она четверть века спустя. - Вы знаете, в каком виде барышни ездили в то время на пляж? Корсет, сверху лиф, две юбки, одна из них крахмальная, - и шелковое платье. Разоблачится в купальне, наденет такой же нелепый и плотный купальный костюм, резиновые туфельки, особую шапочку, войдет в воду, плеснет на себя - и назад. И тут появлялось чудовище - я, в платье на голом теле, босая. Я прыгала в море и уплывала часа на два. Возвращаясь, надевала платье на голое тело... И кудлатая, мокрая, бежала домой"12.

В каких бы царскосельских и ленинградских обличиях ни являлась она в своих книгах и в жизни, я всегда чувствовал в ней ту "кудлатую" бесстрашную девчонку, которая в любую погоду с любого камня, с любого утеса готова была броситься в море - навстречу всем ветрам и волнам.

И еще один облик Ахматовой - совершенно непохожий на все остальные. Она - в окаянных стенах коммунальной квартиры, где из-за дверей бесцеремонных соседей не умолкая орет патефон, часами нянчит соседских детей, угощает их лакомствами, читает им разные книжки - старшему Вальтера Скотта, младшему "Сказку о золотом петушке". У них был сердитый отец, нередко избивавший их под пьяную руку. Услышав их отчаянные крики, Анна Андреевна спешила защитить малышей, и это удавалось ей далеко не всегда.

Уже во время войны до нее долетел слух, что один из ее питомцев погиб в ленинградской блокаде. Она посвятила ему эпитафию, которая начинается такими словами:

        Постучись кулачком - я открою. 
        Я тебе открывала всегда.

Для него, для этого ребенка, ее дверь была всегда открыта.

Та же младшая современница Анны Ахматовой, которая любезно предоставила мне свои памятные заметки о ней, пишет:

"Я уже не раз замечала, что с ребенком на руках она (Ахматова) сразу становится похожа на статую мадонны - не лицом, а всей осанкой, каким-то скорбным и скромным величием" (2 августа 1940 года).

Это "скорбное и скромное величие" Ахматовой было - повторяю - ее неотъемлемым свойством. Она оставалась величественной всегда и везде, во (*94) всех случаях жизни - и в светской беседе, и в интимных разговорах с друзьями, и под ударами свирепой судьбы, - "хоть сейчас в бронзу, на пьедестал, на медаль"!

Примечания

1 Григорьев Аполлон Александрович (1828-1864) - русский литературный критик и поэт.

2 Кольридж Сэмюэл Тейлор (1772-1834) - английский поэт и литсратурный критик. Автор сборника "Лирические баллады", "Поэма о старом моряке", лекций о Шекспире.

3 Модильяни Амедео (1884-1920) - итальянский живописец.

4 Мать Ахматовой звали Инна Эразмовна.

5 Нессельроде Карл Васильевич (1780-1862) - граф, русский государственный деятель, канцлер (с 1845), министр иностранных дел (1816-1856).

6 Дубельт Леонтий Васильевич (1792-1862) - русский генерал, начальник штаба отдельного корпуса жандармов, управляющий III отделением. Расследовал дело петрашевцев.

7 Тынянов Юрий Николаевич (1894-1943) - русский писатель, литературовед. Исследователь поэтики литературы и кино. Мастер исторического романа: "Кюхля" о В. К. Кюхельбекере, "Смерть Вазир-Мухтара" о А. С. Грибоедове, "Пушкин" (не окончен).

Тарле Евгений Викторович (1874-1955) - историк. В 1930-1934 репрессирован. Для его работ характерны богатство фактического материала, глубина исследований, блестящий литературный стиль.

8 Через год после смерти Всеволода Князева в Петербурге вышел томик его стихотворений (1914). Первое посвящение "Девятьсот тринадцатого года" у Ахматовой помечено литерами Вс. К. - то есть Всеволоду Князеву. Она цитирует его двустишие. - К. Ч.

9 Лозинский Михаил Леонидович (1886-1955) - русский поэт, переводчик западноевропейской и восточной классики (Данте, У. Шекспир, Мольер, Р. Роллан, Фирдоуси).

10 По предположениям некоторых исследователей, девушку, воспетую Данте, звали Ьпчс Портинари. Данте назвал се именем Беатриче, чтобы не компрометировать се в глачпх современников. - К. Ч.

11 Некрасов разумел орден Анны, который в похоронной процессии несли на подушке из алого бархата за гробом сановных покойников. Цитаты заимствованы из двух некрасовских стихотворений: "Маша" и "Утро". - К. Ч.

12 Цитирую по неизданному дневнику одной из младших ее современниц13. - К. Ч.

13 Младшая современница - Лидия Чуковская. В те годы ее "Записки об Анне Ахматовой" были известны К. Чуковскому в рукописи. Теперь они опубликованы (М.: "Книга", 1989. - Т. I. - С. 176).

ТЕМЫ РАЗДЕЛА:
РУССКАЯ ПРОЗА
РУССКАЯ ПОЭЗИЯ
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
УЧЕБНЫЕ ПОСОБИЯ
Словари на GRAMMA.RU
ПРОВЕРИТЬ СЛОВО:
значение, написание, ударение
 
 
 
Рейтинг@Mail.ru
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2018 г.
При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Политика конфиденциальности