Русский язык. Говорим и пишем правильно: культура письменной речи
На основную страницу Вопрос администратору Карта сайта
Русский язык. Говорим и пишем правильно: культура письменной речи
Поиск
"КОЛОКОЛ" РУССКИЙ ЯЗЫК СТИЛЬ ДОКУМЕНТА ЛИТЕРАТУРА УЧИТЕЛЮ БИБЛИОТЕКА ЭКЗАМЕНЫ СПРАВКА КОМНАТА ОТДЫХА
Главная БИБЛИОТЕКА Литературоведение. Критика
 

М.И. ЦВЕТАЕВА
Поэты с историей и поэты без истории

Публикуется по книге: Хрестоматия критических материалов.
Русская литература рубежа XIX - XX веков. М.: Айрис Пресс, Рольф, 1999.
Электронная версия подготовлена А.В. Волковой - www.slovesnik.ru

(*128)

Никто еще дважды не ступал в одну и ту же реку.
Гераклит

Восходит солнце, и заходит солнце,
и спешит к месту своему, где оно восходит.
Идет ветер к югу, и переходит к северу,
и кружится, кружится, на ходу своем,
и возвращается ветер на круги свои.
Проповедник

I

Передо мною первое издание данного, 1933 года полного собрания стихотворений Пастернака в одной книге. Без малого пятьсот страниц мелкого набора. 1912-1932. Двадцать лет. Полтысячи страниц.

Вернемся на полстолетия назад, когда ни нас, ни нашего мира, ни самого Бориса Пастернака еще не существовало, и немного погадаем: каким может быть творчество поэта на протяжении двух десятилетий, из которых три года будут отданы мировой войне, еще три года - гражданской, а остальные двенадцать - строительству нового мира - и какому строительству! после какой разрухи! - и лишь два первых года будут принадлежать самому человеку, самому поэту, словно данные ему для того, чтобы научился дышать, точнее - чтобы вдохнуть воздуху для всего того, что последует позже...

И аналогичный вопрос, заменив "может быть" на "могло быть", поставим перед собой в конце будущего пятидесятилетия, когда все мы, современники Пастернака и сам Пастернак, все наши исторические и прочие судьбы будут как на ладони, - словом, когда мы войдем в область предания, ибо нас уже не будет, мы - пройдем. Будущее есть область преданий о нас, точно так же как прошлое - есть область гаданий о нас (хотя и кажется наоборот). Настоящее же есть всего-навсего крохотное поле нашей деятельности.

И вот, с этого крохотного помоста современности постараемся ответить - и гаданию и преданию: им - и вам!

Борис Пастернак - поэт без развития. Он сразу начал с самого себя и никогда этому не изменил...

III

(*129) Необходимые факты биографии: с 1914 года Б. Пастернак уезжал из России лишь однажды, на два месяца; таким образом, все годы войны, Революции и строительства он провел в самом горниле...

Начнем сначала, от Б. Пастернака почти мальчика, еще до войны...

Взгляните: на пороге жизни стоит юноша. Что он видит? Куда смотрит? Какая личная и мировая история открывается перед ним?

Тигр - Евфрат, а посредине Эдем - и он, входящий в этот Эдем, который для него не миф, не историческое лицо единственной для него существующей истории: рая, природы, земли, где все было - всегда. Первый шаг юноши Пастернака был шаг - назад, в рай, в глубину. В тот самый рай, который, по Андерсену, есть не что иное, как сад Эдема, ушедший целиком, как был, и со всем, что в нем было, под землю, где цветет и поныне и будет цвести во веки веков...

Круг, в котором Б. Пастернак замкнулся, или который охватил, или в котором растворился, - огромен. Это - природа. Его грудь заполнена природой до предела. Кажется, уже с первым своим вздохом он вдохнул, втянул ее всю - и вдруг захлебнулся ею и всю последующую жизнь с каждым новым стихом (дыханием) выдыхает ее, но никогда не выдохнет. Его стихи всегда подобны взрыву, но - как бы это лучше сказать? - взрыву растительному. Так верба с набухшими зелеными почками имеет отдаленную аналогию со взрывом зеленых паров природы. Тот мой читатель, которому случалось когда-нибудь быть весной на холмах чешской Праги, окруженных вербами, поймет меня. У Пастернака, как у весен, взрывается весь паровой котел природы - и весь лирический котел.

Вот его определение поэзии 1917 года:

                Это - круто налившийся свист, 
                Это - щелканье сдавленных льдинок, 
                Это - ночь, леденящая лист. 
                Это - двух соловьев поединок...

А следующие строки я назвала бы: объем поэзии:

                Но чем его песня полней -
                Тем полночь над нею просторней, 
                Тем глубже отдача корней, 
                Когда она бьется об корни...

Трудно на пятистах пастернаковских страницах выделить природу, гораздо легче выделить неприроду; впрочем, сомневаюсь, что на этих его пятистах страницах могла бы найтись хотя бы одна - без растения, без животного, без какого-нибудь напоминания о природе, видения ее, определения ее. От ископаемых Мамонтов, с которыми он сравнивает влюбленного поэта:

(*130)

                Любимая! Жуть! Когда любит поэт - 
                Влюбляется бог неприкаянный! 
                И хаос опять выползает на свет, 
                Как во времена ископаемых, - 

от природы, с которой он лицом к лицу (и которая - вся в нем), до будничной, подножной природы, которую во всей ее деятельности и во всех ее подробностях могут видеть только малые дети по причине своего малого роста и которую, вырастая, перестают видеть навсегда, - вся книга Пастернака - природа.

_____________________________

Когда я утверждаю, что Борис Пастернак прежде всего поэт природы, я не имею в виду природу, наличествующую в творчестве любого лирика.

Это не тот непременный общелирический фон, на котором даются столь же общие лирические чувства: грусти, обиды, любви, воспоминаний, - чувства, отличающиеся одно от другого лишь степенью все той же общей интонации. Это не общее место лирики на общем месте природы. Это не общее (пусть и доходящее до величия) место природы в поэзии Виктора Гюго; это не чувство грусти вообще "Озера" Ламартина1. Но это и не призрачная аллегория Гейне, величайшего лирика, у которого роза неминуемо означает девушку, а сосна - юношу, притом непременно - поэта, юношу-поэта вообще, который тоскует о пальме, олицетворяющей собою человеческое существо, юное и женственное; и грусть сосны всегда приобретает характер общечеловечесно тоски. Это не отпечаток природы на неизменном лице лирики. Но это и не однообразная и монотонная эгоцентрическая природа романтиков, где все непохоже на себя, где все и вся похожи на героя, а все герои - один на другого, и все на одно лицо - лицо романтика. Не принадлежит Пастернак и к тем поэтам, что высятся романтическим утесом и водопадом низвергаются оттуда в бездну своей собственной души. Это не море, которое есть сам Лермонтов, с летящим парусом (все тем же Лермонтовым). Это и не пушкинский "Анчар", "древо смерти", где дерево - лишь повод для изображения человеческой жестокости. Это не природа и Алексея Толстого с его ощущением мира:

                Благословляю вас, леса, 
                Долины, горы, нивы, воды, -

строки, прекрасно передающие восприятие мира поэтом, но ни в коей мере не рисующие ни леса, ни долины, ни нивы и служащие здесь лишь мерой переполненности души поэта, выражением его душевного состояния. Это и не одуховоренная природа Тютчева:

                Не то, что мните вы, природа, 
                Не слепок, не бездушный лик:

                (*131) 
                В ней есть душа, в ней есть свобода, 
                В ней есть любовь, в ней есть язык.

Но что это за душа, любовь, язык? Из тютчевских строк мы этого не узнаем; узнаем мы только душу, любовь и язык - самого Тютчева. Это и не природа, воспроизведенная прозаиком: увиденная глазами крестьянина, охотника, горца, постигнутая толстовским зрением (прибавим к этому: и гениальность).

Это совсем другой род - это не природа живописания, чарующая природа Гоголя, где вдруг разлилась и засверкала всеми красками его языковая палитра. Это не колдовская власть слона над нами, это не "чуден Днепр при тихой погоде", что с самого начала очаровывает нас словами, звучанием слов, слышится нам шумом самого Днепра вопреки спокойствию его течения, о котором нам говорят эти слова и ради чего они и написаны. Это не колдовская сила слова над нами. (Гоголевский Днепр, как и лермонтовское "Уж над горой дремучею...", - формы чистейшей поэтической магии, это волшебство поэзии в чистом виде, где ни одна вещь не похожа на себя, где, согласно народной поговорке, "и вода не вода, и земля не земля", где магический Днепр и магический Тифлис, где слова Тифлис и Днепр приобретают новую, необычную наполненность: наполненность не собою, а зачарованностью.)

Наконец, - хотя это и более близкая к Пастернаку аналогия, - но все же и она недостаточна, - это не природопоклонство Ницше и его более ранней предшественницы Беттины, где Бог отождествлен с Солнцем, от прикосновения которого чело становится - святым.

Но здесь - остановка, ибо, сколько бы мы ни перечисляли поэтов и прозаиков, их природа никогда не будет природой Пастернака. Ибо пастернаковская природа - единственна в своем роде.

Это не основа вещей.

Это не "он" (автор).

И не "она" (объект).

И даже не "оно" (божество).

Пастернаковская природа -только она сама и ничто другое. Она - сама - и есть действующее лицо.

До Пастернака природа давалась через человека. У Пастернака природа -без человека, человек присутствует в ней лишь постольку, поскольку она выражена его, человека, словами. Всякий поэт может отождествить себя, скажем, с деревом. Пастернак себя деревом - ощущает. Природа словно превратила его в дерево, сделала его деревом, чтобы его человеческий ствол шумел на ее, природы, лад. Если, по словам Паскаля, человек - это "мыслящий тростник", то Пастернак даже не тростник, который мыслит, - во всяком случае, его тростник мыслит не по-людски.

Этой особенностью природы: существовать самоцельно - объясняется неотторжимость ее от пастернаковской поэзии. Поскольку Пастернак уникален и беспримерен в своем предпочтении природы - всему (о чем я скажу в свое время), то, стало быть, в этой природе он не может предпочитать что-нибудь (*132) одно - в ущерб другому, - а это означает, что природа для него существует только вся, целиком, без оговорок.

Этой самоцельностью природы объясняется еще и то, что она у Пастернака - действующее лицо. Действует не он, а она. Сама она. Самодеятельность. Вывожу это из многочисленных примеров.

Отсюда - самоценность природы в творчестве Пастернака. Природа у него - не повод, а цель. Самоцель.

И, наконец, особенность природы диктует постоянность ее присутствия в творчестве Пастернака. Для Пастернака характерно не просто пребывание в природе, а категорическая невозможность какого бы то ни было, пусть даже малейшего, отсутствия его в ней. Ни человек не может так пребывать в природе, ни природа - в человеке; так природа может пребывать только в себе самой. Самопребывание.

Из сего явствует, что Пастернак был сотворен не на седьмой день (когда мир после того, как был создан человек, распался на "я" и все прочее), а раньше, когда создавалась природа. А то, что он родился человеком, есть чистое недоразумение. И все его творчество - лишь исправление этой, счастливой для нас и роковой для него, ошибки природы. Подобно тому, как природа по ошибке может дать человеку не тот пол, здесь произошла явная ошибка в облике. Ибо даже тогда, когда Пастернак говорит о себе и для себя, - это всего лишь голос в хоре природы, на равной ноге с любым другим ее голосом. Он всегда сосуществует, никогда не выделяется. Как равный, а не как высший. Так, например, куст может шелестеть о своих мелких личных заботах. А дуб рядом с ним шумит о своей, дубовой, радости. А все вместе - лес. Хор.

О чем бы ни говорил Пастернак - о своем личном, притом сугубо человеческом, о женщине, о здании, о происшествии, - это всегда - природа, возвращение вещей в ее лоно.

Он одинок только среди людей - одинок не как человек, а как не-человек.

После всего этого говорить о любви Пастернака к природе - просто нелепо. Любовь - это прежде всего наш отход от вещей, в лучшем случае - уничтожение этой дистанции, то есть слияние. Возьмем самый человеческий пример - материнство. Ни одна мать сама себе не скажет, что любит своего ребенка, очень любит, любит больше всего на свете, любит одного его и пр. А если и скажет, то только другим. Потому что она его больше чем любит. Она - это он, а он - это она. Так и у Пастернака с природой. Любить природу - значит признать, что ты - вне ее. Поскольку Пастернак в ней, то она с ним - одно целое, и он не может ее "любить". Можно сказать, что он дает дерево не сердцем, а - сердцевиной. Потому нам и кажется, что он не умеет говорить. Что он говорит не как человек. Лучше всего было бы, если бы мы наконец поняли, что он говорит не о людских делах.

Лирическое "я", которое есть самоцель всех лириков, у Пастернака служит его природному (морскому, степному, небесному, горному) "я", - всем вычисленным "я" природы. Эти бесчисленные "я" природы и составляют eго лирическое "я". Лирическое "я" Пастернака есть тот, идущий из земли, стебель живого тростника, по которому струится сок и, струясь, рождает звук. Звук (*133) Пастернака - это звук животворных соков всех растений. Его лирическое "я" - питающая артерия, которая разносит повсюду зеленую кровь природы. Последнее "я" Пастернака - не личное, не людское, это - кровь червя, соль волны. Потому-то он - и самый удивительный из всех лириков...

IV

Я подробнее всего говорила о дожде и зелени у Пастернака... С тою же страстью он изображает и солнце, и ветер, и снег - от бушующей ноябрьской метели до цветной апрельской, - все стихии, все времена года и дня, все события и состояния природы, всю ее физику и психику, все климатические пояса души и планеты - от вечного льда бессмертия до живой суши страсти, а чего нет в его книге, того нет и в природе. (А чего в природе - нет?) При самом тщательном геологическом, географическом изучении вы не смогли бы найти здесь ни одного пропуска. Все в наличии. И это все и есть лицо Пастернака.

Но об одной специфической особенности пастернаковского пребывания в природе я должна сказать особо. Я имею в виду его пребывание - в погоде. Думаю, что важнейшее событие души и жизни Пастернака при окончательном суммировании мук и радостей - это погода, утренний быстрый взгляд в окно, а до этого - настороженный слух: "Ну что, как там?" И что бы "там" ни было: дождь, солнце, метель или просто хмурый день, который народ дивно зовет "святым", Пастернак уже заранее счастлив, действительно счастлив. Вот кому и впрямь легко угодить господу! Ибо во всей книге нет ни единого сетования ни на зной, ни на холод, ни на грязь - и какую грязь! И если в одном из стихотворений он без конца мочит в ведре с водой полотенце, которое тут же нагревается на его лбу, или в другом, в других - закутывается шарфом, то речь идет о такой жаре, от которой собаки бесятся, и таком морозе, на котором собаки (слезами) плачут; для поэта же и ныряние в ведро, и закутывание в шарф - величайшее блаженство. Этим своим пребыванием в Погоде он напоминает только одного: Пруста (которого вообще во многом напоминает), посвятившего этой ежедневной погоде, феномену ежедневной погоды за окном и в комнате многие страницы своего бессмертного произведения.

Творчество Пастернака - это прежде всего и после всего лирическая метеорология и метеорологическая лирика.

Ибо, когда Пастернак говорит, мы чувствуем, что он говорит не только о важнейшем событии своей жизни, но и нашей. Так может говорить только влюбленный - и летописец...

V

Но будем честными. Постараемся ответить на следующее. Да, природа. Погода. А "Лейтенант Шмидт"? А весь "Потемкин"? А весь "Девятьсот пятый (*134) год"? Стихи с явной темой, притом чисто гражданской. А все страдания России? А все радование новому миру? А все революционные и социалистические признания, наконец?

Нельзя представить себе человека, знакомого с бурей в природе и никак не откликнувшегося на нее в жизни. (А тем более спрятавшегося от нее под подушку!) Поскольку революция есть стихия, Пастернак откликнулся на нее сразу. Но как откликнулся? В этом все дело.

                Но моросило, и, топчась, 
                Шли пыльным рынком тучи, 
                Как рекруты, за хутор, поутру. 
                Брели не час, не век -
                Как пленные австрийцы, 
                Как тихий хрип. 
                Как хрип: 
                Испить, сестрица!

                Это - его первый отклик на войну... 
                А вот картина степи в Революцию:

                Она, туманная, взвилась 
                Революцьонною копной...

Это, пока, 1917 год. Дальше - больше. Дальше - весь "Матрос в Москве", который в маловодную семихолмную Москву влил целых два моря: морское и революционное, да еще и третье разливанное, поскольку матрос пьян - как матрос в гавани, так пьян, что угловой дом принимает за свой корабль. Матрос, по великодушному выражению Пастернака, - подобен морю, соединяющему в себе "со звездами - дно"...

Ни одна великая тема, ни один великий день современности не прошли мимо моего спящего столпника. Он отозвался на всё. Но - как отозвался?

Из глубин своей уникальной, неповторимой, безнадежно лирической сущности, отдав своим эпическим и гражданским мотивам все свои природные и "погодные" богатства. Давая каждой теме, - если употребить излюбленное выражение Пастернака, у которого и звезды в листьях "как дома", - беспрепятственно и полновластно войти в его лирическую ризницу и быть там как дома. Можно сказать, что в своих эпических темах Пастернак еще больше лирик, больше природа, больше Пастернак, чем сам Пастернак.

Обратим, однако, внимание на сам выбор тем. И 1905 год, и лейтенант; Шмидт - это воспоминания поэта о детстве, что уже само по себе- чистая лирика. Потому что все мы в долгу перед собственным детством, ибо никто из нас (кроме, быть может, одного Гёте) не исполнил того, что обещал себе в детстве, в собственном детстве, - и единственная возможность возместить несделанное - это свое детство - воссоздать. И, что еще важнее долга: детство - (*135) вечный вдохновляющий источник лирики, возвращение поэта назад, к своим райским истокам. Рай - ибо ты принадлежал ему. Рай - ибо он распался навсегда. Так Пастернак, как всякий ребенок и всякий лирик, не мог не вернуться к своему детству. К мифу своего детства, завершившемуся историей...

1912-1933 годы. Если и есть перемены, то чисто языковые, даже лексические - внесены какие-то обороты и предметы нового быта и словаря. Но об этом жалеть не следует. Расширение словаря всегда к добру, но к добру лишь при условии, если поэт будет расширять его и назад, и вперед. Не говоря уже о том, что современная русская поэзия столько позаимствовала у Пастернака, так его использовала, что не грех, если и он возьмет от современной жизни - десяток слов или даже "словечек". Но суть дела не в этом, а в том, что лирическая сущность Пастернака нетронута и неизменна...

                Пускай пожизненность задачи, 
                Врастающей в заветы дней, 
                Зовется "жизнию сидячей" -
                И по такой грущу по ней.

Жизненную и бессмертную задачу Пастернака мы знаем. Выразить себя.

Если и замечается какое-то движение Пастернака за последние два десятилетия, то это движение идет в направлении к человеку. Природа чуть-чуть повернулась к нему лицом женщины. Оскорбленной женщины. Но это движение невооруженным глазом уловить совершенно невозможно. Так ползут ледники, так обрастает кольцами дуб. Может быть, если бы Пастернак прожил еще тысячу лет, на тысячу первый год он и стал бы человеком, как все мы... Но пока это лишь несколько новых колец на сердцевине дуба.

Книга волн - лирический дневник поэта.

Где писалась эта книга? - Всюду!

Когда? - Всегда.

Две извечных основы творчества...

Примечания

1 Ламартин Альфонс (1790-1869) - французский писатель-романтик.

ТЕМЫ РАЗДЕЛА:
РУССКАЯ ПРОЗА
РУССКАЯ ПОЭЗИЯ
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
УЧЕБНЫЕ ПОСОБИЯ
Словари на GRAMMA.RU
ПРОВЕРИТЬ СЛОВО:
значение, написание, ударение
 
 
 
Рейтинг@Mail.ru
Cвидетельство о регистрации СМИ Эл №ФС-77-22298. Все права защищены © A.Belokurov 2001-2018 г.
При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Культуру письменной речи" обязательна
Политика конфиденциальности